15-е. Устроили блины с Сидориными. Были Захарченки и Бауков. Захарченко завтра едет на фронт. С Куприяновым простились, и он уехал. Ж.М. Брюсова рассказывала Соне, что видела в Малаховке гуся, которого продавали за 230 р. Она достала денег и пришла за ним, оказалось, что он стоит 230 р. кило… А в Ленинграде, говорят, стоит крыса 30 р. Слухи о взятии Орла, Смоленска и даже Минска! Но в Белоруссию мы, судя по намекам газет, все же вступили.
Скоро, вероятно, начнется “бомбеж”. Успехи Японии многое меняют. Устоит ли Черчилль после падения Сингапура? Не будут ли немцы бить через Персию на Афганистан навстречу японцам, идущим через Индию?
Грядущий день нам готовит тьмы бед, и все, что пережили мы, еще, может быть, мелочь, и нам еще придется, как герою Уэллса, показывать внукам заросший бурьяном пустырь со словами “а вот здесь была Москва”.
Блок ждал Куликова поля… Но ему предшествовала битва на Калке.
Соня подает заявление о приеме в группком писателей.
23-е. Вечером ждали реляции о победах, но так и не дождались. Утром — приказ Сталина, из которого видно, что мы обещали не устраивать мировую революцию и сообразили, что выгоднее брать немцев в плен, чем заставлять их драться до последнего. Говорят, что в лагерях наших пленных в Германии развилось людоедство. В Ленинграде голод ужасный. Михайлова в “Знамени”, посещаемом многими военными, говорит о том, что каток войны будет еще ходить в разные стороны. То, что мы уже месяц не сообщаем о городах, означает, очевидно, что все они под вопросом. Значит, немцы ведут контратаки. Само по себе перемалывание их резервов полезно, но смущает незначительность оперативного пространства под Москвой. Приказ Сталина, в котором ни слова о союзниках, многозначителен. Нет ли в нем намека на компромисс? Но все равно грядущее темно. Глебов заявил мне вчера, что через год мы будем воевать с Англией и будущие историки будут ломать голову над тем, зачем Черчилль в 1942 году давал нам танки, которые в 1943 году будут бить англичан. Впрочем, то же они спросят, вероятно, и о нашей нефти в 1942 году. Все дело в выигрыше темпа! Интересно, в чем смысл смены кабинета в Англии. Победит, вероятно, тот, кто последний вступит в войну. Кирпотин рассказал мне о том, что говорит Николай Тихонов о Ленинграде: там нет электричества, воды, угля. Смертность от 4 до 15 тысяч человек в день. По улице идут грузовики, наполненные трупами, никто не удивляется и не ужасается. Есть совсем вымершие квартиры, дома. В одной семье решают, кого из троих детей кормить: один сможет выжить, двумя надо пожертвовать, надо выбрать, кого, выбрали девочку. Падают на улицах, смерть от истощения легка и незаметна. Огромные бадаевские склады с продовольствием немцы разбомбили. Надо было их, конечно, раздать населению. Срок жизни меньше месяца. Растает лед на Ладоге, по которому идет автодорога, растает — и все. Сейчас дают четыреста грамм хлеба. Это всё — даже военным.
Забавен разговор с Фадеевым Кирпотина в ночь на 16/Х, передаваемый Кирпотиным. Оба они винят друг друга в скандальном провале Союза в те дни. Фадеев винит Кирпотина в бегстве, а этот уверяет, что он уехал по приказу Фадеева… тот позвонил ему 15-го в ночь и сказал — уезжай. Распоряжение Щербакова. Но как же с писателями? Никаких сантиментов. Война! В Союзе жгут документы. Позвони сам Щербакову. Тот позвонил и не застал Щ. Опять звонит Фадеев. Щербакова нет. Уже нет?! Я говорил тебе, что он сказал, чтобы ты ехал, и Кирпотин поехал… Говорят, что А. Толстой везде живет по-царски. В Ташкенте у него квартира в 6 комнат и казенное содержание!.. А Вирта, когда эшелон ехал в Ташкент и не хватало пищи, проделывал следующие номера: выходил на станции в военной форме, и показывая начальнику на вышедшего из купе погулять Чуковского, говорил: “Я — его адъютант. Фамилию его называть не могу. Но если у него не будет продуктов, будет скандал в международной прессе”. В вагон спешно несли всяческое съестное и звонили на следующие станции, что едет международный старик и что ему надо приготовить дары. Вирта дал в “Знамя” роман, очень скверный, “Империя”, написанный в манере Хлестакова.