В Москву съезжаются все академики на сессию, всем им приготовлены ордера на новые калоши. В жизни литературной произошло событие: первый литературовед к 60-летию получил орден — Евгений Максимов. До сих пор у нас ордена получали главным образом три категории: охранители (военные), производители (рабочие и ученые технического свойства) и развлекатели (артистки и артисты). То, что теперь вспомнили дисциплину, которую “ни съесть, ни выпить, ни поцеловать”, — я считаю прямо новым этапом нашего культурного развития!
В Загорске открывается духовная семинария. Интересно, кто будет утверждать ее программы: КВШ или Культ. отдел ЦК ВКП(б).
Вечером Левитан с его отвратительной фальшивой манерой (в которой, к сожалению, есть нечто содержательное) возвестил о новых победах — взяты Прилуки, Лубны, Пирятин, Красноград, подошли к Смоленску.
Очевидно, немцы отступают на колесах, ведя лишь арьергардные бои, и мы зачем-то изображаем все это как крупные победы. А вот у Смоленска, вероятно, и надо было наносить в июле главный удар, выходя за линию Днепра, и заворачивая на юг, и угрожая ударом на Ригу; тогда бы мы не отодвигали немцев к Днепру, а грозили бы полным окружением, получая почти даром то, за что неимоверно дорого заплатили и целиком не получили, т.к. немцы уходят и все увозят. Разве лишь вступит в силу моральный фактор…
26-е. У нас в ночь на 24-е была буря, повалила множество деревьев, оборвавших провода. Сидим без электричества и радио.
Только что узнал, что взяты Смоленск и Рославль. Говорят, что мы в двух местах форсировали Днепр. Как все это понять? Если немцы не удерживают линию Днепра — значит ли это, что они разбиты? Или это очень сложный маневр? Думаю, что второе вернее, но надеюсь на психологию среднего немца. Вряд ли он все это выдержит.
Был 22-го на заседании отделения языка и литературы Ак. наук. Невеселая картина, у нас в этой области совсем нет ученых большого масштаба. Вчера были выборы, которые должны были принести огорчение очень многим непрошедшим, и радость 8: 4 новым академикам и 4 член-корр.! Я тоже кандидат в член-корр., но не льщу себя надеждой стать им. Если меня и выберут, то не за то, что надо (по сов. лит., а не по теории), а если не выберут, то опять-таки потому, что не понимают смысла моей работы, которая по существу действительно, на мой взгляд, дает мне право быть в Ак. наук СССР! Следовательно, и тот и другой исход равно не имеет значения по существу, и я взираю на события хладнокровно. 28-го перебираемся в Москву.
Говорят, что студентов могут отправить на восстановление Донбасса или на уборку урожая в освобожденных областях. Боюсь, что Олю это может коснуться. Она уже должна вернуться из Рыбинска.
В Москве открыто чуть ли не 20 ресторанов, где можно получить рублей за 60 обед и за 40 р. стопку водки. Это — приятный симптом.
Октябрь
9-е. Утвержден новый гимн — Михалков его сочинил, а Сталин сам исправил две строки.
Число академиков не увеличилось за мой счет. Выборы были забавны: все кандидатуры диктовались из ЦК, а там ими управлял какой-то Суворов. По литературе не прошел никто из тех, кого следовало бы выбрать, а прошел библиограф Балухатый, не представляющий собой никакой реальной научной величины. Корнейчук сначала не прошел, но устроили переголосование и он все же проник в недра Академии.
20-е. Все идет своим привычным путем, война идет где-то. Спокойно говорят, что она протянется еще с год. Среди студентов уже много инвалидов. Мелочи быта: у Зины в классе мальчик 11 лет. Отец — лейтенант на войне. Мать — сошла с ума, живет один, соседи украли все вещи. Пошел к дяде, у того извещение — отец убит. А он только и жил мечтой о том, как придет отец. В 18-м году мне было 13 лет, и я все ждал, что брат приедет с фронта. Как услышишь — хлопнула дверь на парадном крыльце — все дрожит, как услышишь — едет извозчик — смотришь в окно — он или не он…
Осень стоит сухая и теплая, она имеет буквально стратегическое значение.
Купили Лютику сапоги на рынке. 2600 р. Картошка не падает меньше 15 р. кг, водка — 450 р. 0,5 л.
Был на заседании в Союзе писателей: конференция по историческому роману. Все полно, не то что в ноябре 41-го г., когда весь Союз умещался в маленькой комнате. Обсуждение было на редкость малокультурно и бездарно. Вопрос о русской литературе в сущности решен, как бы дальше ни пошло наше развитие. Мы уничтожили ту культуру, которая была создана XIX веком. Она была очень глубока, но не широка, т.е. среди массы почти некультурной был островок людей огромной и разносторонней духовной культуры. Сидя в курной избе, мы могли читать Л. Толстого и стихи А. Блока. Сейчас же, с одной стороны, культура расширяется и в то же время измельчается. Каждая простая девка на баштане может управлять автомобилем, носит туфли и читает Н. Островского, но нет уже той среды, той духовной атмосферы “переписки из двух углов”, которая выращивала немногих людей такой утонченности, которая уже создает большую культуру и искусство. Новая русская культура будет подобна американской: много техники, сытости, и самодовольства, и духовной примитивности. А искусства не будет. Вряд ли мы сможем восстановить тот тип людей, остатки которого в лице В. Брюсова, В. Иванова, Г. Чулкова, Г. Рачинского, С. Соловьева и других мне посчастливилось видеть в молодости. Люди моего типа уже несравнимы с ними. А новое поколение — современное культуртрегерское — молодые писатели, ученые и т.п. — уже несравнимы со мной. Если бы Блок мог себе представить, что получится из его “Новой Америки” — вряд ли бы он ее написал.