— У меня был домик в Ерёмино. Там я и писал… Все мои рассказы были рождены в деревне. А сейчас дом продал. Невмоготу стало. То забор надо поправить, то калитка отвалилась. А сил уже нет. В Тюмени я ничего не пишу. В мастерскую прихожу, и здесь во мне говорит художник.
— Вам удалось издать альбом и сборник рассказов. Какова судьба этих изданий?
— Тираж-то небольшой. Юрий Свяцкевич, глава Уватского района, который помог с изданием, половину книг отдал в правительство области. Знакомые разослали книжки в журналы «Наш современник», «Юность». Там обещали что-нибудь опубликовать. Москвичам понравилось то, что я накарябал.
— Вы хорошо чувствуете слово. В вашей прозе нет мусора! И вы этому нигде не учились…
— И, слава богу! Я был дружен с Булатом Сулеймановым. Он всегда говорил: «Каждый много читающий человек всё равно когда-нибудь начнёт писать!» И он прав. Надо очень много читать. Поначалу всё подряд, а с годами — избранных писателей. Обращаться к слову. Может быть, вам покажется кощунством, но я страшно не люблю Толстого и Достоевского. Они настолько занудные! Ни под каким соусом их читать не могу. Кому скажи, возмутятся: «Ты что? На Толстого замахнулся?» А я говорю то, что чувствую: ну, не лезет он мне, и всё!
— Михаил Иванович, в детстве вы, наверняка, были главным читателем в библиотеке?
— Библиотека располагалась в деревне Остров, в трёх километрах от нашей Берёзовки. А в ней, может быть, всего тысяча книжек числилась. В основном идейная литература из разряда «Как закалялась сталь». Я, конечно, всё там перечитал. И понял, как не надо писать. Но мне повезло в армии. Я служил в Новосибирске в роте охраны штаба Сибирского военного округа. И там была прекрасная офицерская библиотека. Три года служил и три года читал.
— А дома у вас большая библиотека?
— Была. Я с годами почти все книги раздал. Оставил только те, к которым люблю возвращаться. Например, Нагибина, Казакова, Куранова, Тендрякова. А вот переводные книжки я как-то не очень… Авторов надо читать в подлиннике. Ведь перевод — это в любом случае донорство.
— Вы член Союза художников, но не член Союза писателей. Почему не вступаете в ряды обилеченных литераторов?
— Меня никто не звал туда!
— Так вы и не проявляли заинтересованность!
— Ну и что мне даст этот билет? Сегодня все куда-то стремятся… А я повидал столько заслуженных и народных, которые и близко к этому не лежали! Я, знаете, что думаю? Если мои работы, будь то картины или рассказы, согрели кого-то, значит, я — народный!
— Много ли у вас осталось неопубликованного?
— Столько же, сколько вошло в книгу, навсегда утеряно. Разбросал где-то…
— Но в голове-то, наверное, полно нерассказанных историй?
— Писать было хорошо. Всё это приходило ко мне мгновенно. Но не стало у меня деревни — исчезла подпитка… А там же разговор простой, открытый. У меня всё написано с натуры. Сейчас нет этой натуры! В Тюмени одна дорога — из дома в мастерскую, из мастерской — домой. Город для меня всё равно чужим остался. Мне очень повезло в жизни, что я родился в глухомани! Многие стесняются своего происхождения. Я нисколько! Это так прекрасно быть деревенским! Но под старость трудно жить в деревне. Надо, чтобы рядом были аптека, поликлиника…
Когда стоишь у холста и твоему замыслу подчиняется материал — это высочайший кайф!
Прозу Владимира Крупина я очень любил по молодости. А теперь писатель слишком политизировался. И всё время призывает к многотерпению! Мне это шибко не нравится. Сколько можно терпеть? Жить надо!
Досье «ТИ»:
О Федоте Сучкове (1915 - 1991)
Федот Федотович Сучков был одним из весьма примечательных московских людей. Прозаик, поэт, драматург, эссеист, а также автор памятника В. Шаламову на Троекуровском кладбище, мемориальной доски А. Платонова на Тверском бульваре и портретов других выдающихся мастеров слова — Н. Некрасова, И. Тургенева, И. Бунина, Ю. Домбровского, А. Солженицына, Ю. Казакова, В. Иванова, П. Васильева.
* * *
Запомнился рассказ про то как Сучкову заказал памятник на могиле отца писатель Юрий Казаков.
Сучков и еще несколько человек отправились в академический поселок Абрамцево, где в загородном доме проживал Казаков.
Когда они добрались до Абрамцева, то и стали искать дом Казакова, то встретили человека с лукошком с пустыми бутылками.
Он довел их до дома Казакова, но его не оказалось в данный момент дома.
Тогда этот человек повел их себе - на дачу академика Делонэ, где он проживал.
Это был Венедикт Ерофеев.
Потом Казаков объявился.
И началась чудовищная пьянка в ходе которой Казаков поднял тост за Венедикта Ерофеева и сказал, что это "единственный русский современный писатель, которому он по хорошему завидует".
Евгений Попов вспомнил, что хорошо знакомые ему Василий Аксенов и Виктор Астафьев очень не любили прозу Венички.
Сам Сучков, кстати, как старый лагерник пил очень мало.
Во время многочисленных пьянок он обычно выпивал только две первые рюмки.
Вот разные интересны материалы, связанные с Федотом Сучковым:
"Вячеслав Кабанов
Фантасмагории Федота Сучкова
Будучи главным редактором всесоюзного государственного издательства “Книжная палата”, я по какой-то надобности зашел как-то в отдел распространения. Существовали в те времена в советских книжных издательствах такие отделы из двух-трех человек.