Задача их состояла в том, чтоб отсылать тематические планы издательств в единую книготорговую организацию страны — “Союзкнига”, получать от нее заказы и оформлять договоры. Проблем с реализацией тогда еще не знали, потому что все распределялось по централизованной системе, а книга, хоть чуточку приличная, представляла ужасный дефицит. Но речь не об этом. Происходило все, кажется, в 1990 году.
Заглянул я в отдел по какому-то пустяку. Я был, вероятно, неважнецким главным редактором, и если мне кто-нибудь был нужен, не вызывал сотрудника в кабинет, а шел его разыскивать. Пустяка, за которым я пришел, не оказалось, но тут одна сотрудница отдела спросила меня, знаю ли я Федота Сучкова. Имя было мне знакомо.
Когда-то, уже давно, году в шестьдесят шестом, вышла чуть ли не первая для нас тогда книга Андрея Платонова с предисловием какого-то Ф. Сучкова. Предисловие было отличным и необычным, а фамилия — Сучков — показалась мне какой-то некрасивой. Потому я ее и запомнил.
— Не он ли? — спросил я сотрудницу.
Оказалось, что он. И еще оказалось, что сотрудница с ним знакома, бывает у него в мастерской (он, Сучков, выяснилось, был еще и скульптор, и художник) и что есть у него такая замечательная вещь: компактная “Мини-история русской литературы” — от самого начала и до наших дней. Вот если бы ее издать!
В условленный день я пошел к Сучкову. Мастерская была, как водится, в подвале, между Петровскими воротами и Цветным бульваром, в одном из Колобовских переулков.
Федот Федотович Сучков оказался сам до чрезвычайности скульптурен. Когда, уже потом, я рассмотрел его скульптурные портреты — Платонова, Шаламова, Домбровского и Пастернака, — я всматривался в них и видел не только портретное сходство, чувствовал не только внутреннюю силу их творческого духа, но, не поверите, я как бы перечитывал их книги...
Сам же Федот Федотович, живой, был изготовлен так, будто бы он сам направлял природу в наилучшем воплощении этого ее скульптурного замысла.
У него в мастерской на стене висела среднего размера поясная фотография, где он сам, Федот Федотович Сучков, и Александр Солженицын — стоят (или сидят) плечом к плечу и смотрят прямо перед собой внимательно и спокойно. Я долго на нее смотрел, и фотография меня чем-то притягивала.
Солженицын на этом портрете — уже прошедший лагерь, первый круг и поселение, овеянный славой “Одного дня Ивана Денисовича” и Нобелевским лауреатством, гонимый и меняющий схроны “Архипелага”, его вот-вот то ли опять возьмут, а то ли выкинут в Европу, уже брада на нем и лик, обрамленный власами...
И рядом простой мужик, Федот Федотыч, которого никто не знает. Ну, разве знал Андрей Платонов, тогда, еще до войны... А когда Федот пришел из лагерей, Платонова давным-давно доел туберкулез."
* * *
Федот Федотович – по сути своего характера упорный и оптимистичный человек. Который на протяжении своей жизни прошел через длительную череду кармических проблем: проживал в тяжелых условиях ограничений, недостатка необходимых жизненных благ – то есть, период застоя, сжатия, «бездны» (дна) бытия; в условиях «оборотной стороны существования».
Главный парадокс заключается в том, что, при этом, он сохранял гармонию и оптимизм мышления. Был высокообразованным, интеллигентным человеком. Эрудирован, богат идеями, обладал широтой и позитивностью ума. Он был и честен, и доверчив, справедлив и откровенен - много общался … спокойно и красноречиво одновременно, умел убеждать. Готов был общаться независимо, на равных с кем угодно.
То есть, несмотря на немыслимо трудные условия жизни, он мог пребывать в спокойном и даже веселом настроении, мог чувствовать себя счастливым и мирно выполнять свою работу.
Преодолевая, таким образом, трудности и лишения, Федот Федотович одновременно много мыслил, философствовал, мечтал о преодолении барьеров, когда не будет классовых различий, а будет индивидуальная свобода и право каждого на самоопределение.