Мы чего-то ждем, какого-то решения или события и все чувствуем, что так ничего не выйдет.
Корень беды в том, что в основе своей, во всей своей глубине наша революция самая буржуазная в мире, это даже не революция собственников, а людей, желающих быть собственниками. Эти собственники будущего взяли напрокат формулы социализма и так забили ими собственников настоящего, что эти собственники, уязвленные до конца, загнанные в подполье, уже не могут оправиться, взглянуть на свет Божий живыми глазами.
Сначала отравили собственников, а потом воззвали к ним для объединения нации,— нет! ему теперь немец лучше социалиста.
Может быть, он и знает в глубине души правду, но он обозлен до измены: немец так немец, елдан с ним, был бы порядок.
В газетах все ложь и поверхностность...
-485-
Жизнь теперь общества похожа на бегство во время войны: все бегут, спасаются. А правительство взывает к объединению. Как на фронте остановили бегущих пулеметами, так неминуемо и здесь, в тылу нужно грубой силой остановить бегущих. Неизбежна диктатура самая жестокая, и ее ждут почти с наслаждением. Чудак один говорит, что если коснется этого, то он, невинный, в жертву себя принесет для общего блага, пусть начнут с него расстрелы. Почти сладострастно ожидает матушка Русь, когда, наконец, начнут ее сечь.
Разувшись, отхлестываю из города по наезженной колее, а впереди едет мужик на гору и возле телеги идут солдатики. Разговор у них мелкий, дрянной.
— Зачем сняли у мельника австрийца?
— А он сам — работай, как я! А то в саду гуляет — свой сад, нажил и гуляет!
— Нажил, а ты что нажил?
— Я что — ты что лезешь?
— Рожь отберут — на самогон перегонят.
— Нет дома — построиться должен...
— Бывало, на сенной площади возов наставят (рай!), теперь на большой дороге встречают женщин и картошку отбирают, до площади и не доедешь.
Дезертир:
— Что воевать? Кого защищать — вас? а вы что такое, что я вас защищать буду?
Солдаты-нырки:
— А Николка ушел, тут, товарищи, хуже, я там встал в восемь часов, учета нет. Теперь хорошо, теперь свободно!
На рабочих ворчат, что 8-часовой день и ничего не делают товарищи дорогие:
— Не давать хлеба! Надо поскупиться!
Почему мне не доверяют, я работаю больше крестьянина.
Опозоренная Русь, оскорбленная, ожидает, когда же будут бить ее блудного сына.
Литература, искусство и этот социализм, похожий на искусство, все это явно или тайно говорит «нет» отцу своему и отправляет блудного сына все дальше и дальше.
-486-
Мещанский сюжет: чудесная груша, только ветки росли возле забора и кроной перевесилась к соседу, так что груши падают туда.
Когда увидели, что я сам работаю, то стали говорить: вот тоже господин был, а что за господин, когда его мужик семь раз купит.
8 Августа.
Все талантливые писатели умолкли, но бездарные фотографы пишут талантливые корреспонденции.
Сухо, сухо. Гудит молотьба на деревне. А сеять мы пере стали: очень сухо. Как отсеюсь, так и нырну в Питер. Окунусь и установлю, что дальше: жить со своими темами или принять участие прямо в жизни сей?
Время такое, что кажется, будто живешь у хозяина: месяц отжил и думаешь: «Отживу ли другой?»
Государство настоящего построено на основе личного обладания вещами и на праве продавать их и передавать потомству. Отказать в этом людям-собственникам — значит, обидеть не только их, но и отцов их, матерей и дедов. Сила для этого дела должна исходить из каких-то девственных, цельных источников духа, перед которой все на колени станут. И только тогда эта сила не будет насилием. Но раз насилие, то значит это не то. Кто теперь насилует?
9 Августа.
Рассеяна 1 десятина. Запахано 1/2 десятины. Рожь первого посева отчетливо всходит. Сухо, пылит борона. Никто еще не сеет. Денис — богач, знает, когда сеять, он поедет — и все поедут.
Явление старца (хомут! борона!), и так этот старец учит всему хозяйству: смело берись за все, он научит,— это один шаг народа, и другой, видимый, революционно-воровской-хулиганский («Павел, дай ему в морду»).
-487-
Вернулся Федька-большевик и говорит, что теперь запретили это: переменили пластинку.