Закраснелись ягоды бузины, зажелтели на березах листики, видно, что уже глубокое лето. Как хороша наша природа, как она умна тем, что показывается разно и проходит… Если бы она остановилась на весне или на лете, то была бы, как павлиний хвост.
2 Июля. На горках рожь подняли, местами жнут.
Наш крестьянин противится техническому новшеству в земледелии, как всякий практик сопротивляется вооружению теорией в его деле. Не прав он: его ум должен быть открыт знанию. Но и наши пересмысленные теоретики, лишенные практической осмотрительности, тоже не правы. Нужна культура здравого смысла или уменье пользоваться знанием, обязательные и для теоретика и для практика. Главный смысл трудовой школы и есть эта культура здравого смысла, воспитание осмысленного действия. Не надо этим, однако, чересчур увлекаться, как Джемс, и говорить, что воспитание «сводится в конечном счете к организации в человеке таких средств и сил для действия, которые дадут ему возможность приспособляться к окружающей социальной и физической среде».
Разве приспособление к среде может быть поставлено всепоглощающей целью воспитания?
И сам Джемс потом говорит, что обновление жизни народа исходит от мыслящих людей, распространяясь сверху книзу. Значит, не приспособление, а действенная мысль у самого Джемса стоит в углу воспитания.
3 Июля. Первое утро после периода дождей и холода — совершенно ясное, тихое, но уже заметна как бы легкая усталость в природе, задумчивость. Ай, дни-то уменьшаются!
У писателя символ должен быть в сердце и чувствуется, как «самое главное», о чем нужно писать; если это самое главное сознается головой и потом к нему подгоняются материалы, то получается «символизм» — литературная школа или теория писательства, которой не воспользуется ни одни настоящий писатель. Символ живет у писателя в сердце, а у читателя в голове, читатель рассуждает и создает школу.
Символизация (соединение) значит духовная деятельность человека, сводящая мир к единству (Богу).
— «Изобретение… и подражание — вот… те две ноги, на которых человеческий род шагал по своему историческому пути». (Джемс.)
Прекрасен освещенный лучами восходящего над озером солнца верхний белый угол моего открытого окна! Живот мой варит черный хлеб и картошку отлично, был бы хлеб, была бы картошка! Прекрасен восход. Красавец павлин, задрав хвост до невозможности, стал в воротах усадьбы всей своей синевой и радугой к солнцу.
Проезжий с возом, закрытым брезентом, увидал меня в окне неожиданно, засуетился:
— Здравствуйте, товарищ!
Догадываюсь: под брезентом у него запрещенное, провозит зарей, пока спят.
— Все буржуи из дома выехали? — спрашивает.
А уж сам, вижу, всем буржуям буржуй, догадываюсь окончательно: под брезентом запрещенное.
— Буржуи, — говорю, — известно, из всех усадеб выехали, а вон последний.
Указал на павлина.
Спекулянт обрадовался: раз уж товарищ перевел разговор на павлина, — воза не коснется.
— Вы сами кто будете?
— Здешний шкраб!
Совсем успокоился: шкрабы все равно, что нищие, силы никакой не имеют, одно слово шкраб.
— Красота! — указал на павлина. — Ну, счастливо оставаться.
— Счастливый путь!
Поспешай, поспешай, вон выходит Василий Иванович, заведующий ссыпным пунктом, он тебе не шкраб, содрал бы с тебя не одну бутыль самогонки!
— Ай, ай, ай! — сказал Вас. Ив.
— Что?
— Да хвост-то, хвост-то! Красота! Происхождение птицы вам, Мих. Мих., известно?
— Райская птица.
— Райская, я понимаю, а из каких стран?
— Из райских, конечно.
— Из райских, Господи, есть же такие страны, хвост-то, хвост-то.
— Пав, пав, пав! — крикнула старуха.
Павлин сложил хвост и побежал к старухе клевать.
Кузнец подошел, злой человек, желчный, недоволен пайком своим.
— Зерно выдают? — спросил старик.
— Выдают.
— И тебе паек?
— Паек.
— Советская Русь! люди голодные, а они птицу… и старуху для птицы содержат.
— Что поделаешь, красота! — сказал Вас. Ив.
— Красота, а польза какая, и при птице старуха, ох, советская, советская! — ворчал, уходя, кузнец.
— Вот крючок! — сказал Вас. Ив. ему вслед, — ко всему придирается, крючок!
— Хранцуз! — ответила павлин, старуха. — Пав, пав, пав! хранцуз.