В среду состоялся круглый стол по творчеству Фадеева. Многое здесь вращалось вокруг статьи Вячеслава Всеволодовича Иванова, Комы, который недавно читал лекцию у нас в институте. Взгляд злого, несправедливого мальчика из-за соседского забора. Тезисы: циник, бездарный писатель, сатрап. Независимо от справедливости или несправедливости этих утверждений, я полагаю, что в высказываниях Комы было много тайного, того, что говорилось за столом у его родителей. Выступали Н. И. Дикушина, Н. И. Великая, Сергей Филиппович Кривашенко — новый, вместо Великой, заведующий кафедрой литературы в университете. Интересная была подборка фадеевских писем у Дикушиной, особенно письма Пастернака о Сталине. Мне всегда кажется, что в исступленных письмах писателей, в их дневниковых записях есть некий двойной смысл: не были ли эти восторженные свидетельства простыми алиби для КГБ или каких-то лиц, которые могли еще при жизни прочесть эти частные заметки? Не писалось ли это заранее для следователей с Лубянки?
Надо бы для себя не забыть, что Фадеев был, со слов Миши Фадеева и Н. И. Дикушиной, личным врагом Берии. Высказывание М. А. Фадеева о поразительном чувстве одиночества у его отца в конце жизни. Здесь прорвался какой-то надрыв в отношениях родителей. Если иметь в виду характер и профессию А. О. Степановой, то многое понятно. Демократ Миша (в конце 80-х опрометчиво вступивший в КПСС) также подчеркнул, что предсмертное письмо Фадеева было, при всей критике партийных методов руководства литературой, написано человеком, не разочаровавшимся в идеях коммунизма и коммунистах. Идеалы сохранились. Это письмо об исправлении жизни через социальное. Тоже деталь: самоубийство совершилось в даче, где на первом этаже находился лишь один человек, одиннадцатилетний сын. Потом мне Миша рассказывал: «Я даже не обратил внимания на выстрел, участок был огромный, было много охотничьего оружия, ружья висели на стенах, брат и отец часто стреляли из мелкашек и т. д.» И дальше: «На груди была крошечная, без крови, дырочка.» Но это в каких-то более поздних разговорах.
Вернусь к конференции. Тут я хотел бы подчеркнуть выступление И. В. Григорай, литературоведа из Дальневосточного университета: она говорила о возвращении Фадеева к народному характеру, натуральное здесь теснило социальное и историческое. Все это очень созвучно с моей теорией, что в большую литературу можно проникнуть только через положительного героя. Здесь же на конференции у меня возникла идея на следующий год прочесть спецкурс по Фадееву. Если, конечно, буду жив и если соглашусь баллотироваться на второй срок.
23 октября, среда. На работе скопилось столько дел, будто меня специально ждали, чтобы выплеснуть все это. Но положение как-то пока нормализовалось. Комиссия по заочке сделала заключение, которого вполне хватило бы, чтобы выгнать из института всех людей, которые столько лет отравляют мне жизнь, но, как всегда, мне жалко, в душе шевелится дурацкая совестливость и боязнь Бога.
Дома застал все по-старому. Кажется, решилась моя поездка в Германию, к сожалению не удалось достать визу на более продолжительный срок. На самое ближайшее время предстоит выступление на заключительном заседании конкурса Пенне. Может быть, победит Распутин. Уже стало ясно, что по молодежной номинации победит Волостнов с его «Поганочками». К моему удивлению, он оказался слушателем ВЛК. Ни в пятницу, ни в субботу не удастся поехать на дачу. У дяди Лени Сергеева золотая свадьба и надо обязательно сходить. Может быть, все в последний раз.
27 октября, воскресенье. Вчера на час назад перевели время. Сейчас четыре часа утра по «новому времени». Заполню страничку дневника и уеду на дачу. С. П. укатил туда вместе со старыми рамами от окон и балконными дверьми еще вчера утром. У нас новые «европейские» окна для очень богатых людей. Конечно, все это нам не по карману, но, наверное, это и есть признак мещанской бедности — одна дорогая, из другого времени, вещь в доме.
Со второй половины дня субботы уехал сначала в институт, потому что по своей добросовестности, прежде чем выступать перед публикой, хотел прочесть второй рассказ В. Распутина, «В больнице». Здесь больше бытописательства, собственного больничного опыта и меньше закругленности трагической метафоры, которая так поразила меня. В Дом литераторов пришел, когда там уже закончилось обсуждение и дискуссия между Распутиным и Искандером. Говорят, это было интересно. Честно, я волновался, потому что втравил Распутина в это состязание. Записал ли я в дневнике, что недели за три до финала почти час говорил с Валентином Григорьевичем по телефону: он отказывался от дальнейшего участия в конкурсе, ссылался на то, что с двумя рассказами ему вступать в борьбу неловко и т. д. Обычная рефлексия боязни, но Распутин человек удивительный, и, может быть, здесь действительно обычная русская искренность и совестливость. Все, дескать, с книгами, а я только с рассказами.
В кабинете у директора Дома, Носкова, собрались не мои друзья, а, скорее, недруги — члены жюри. Контактен и демократичен был только Сидоров. Я, правда, ему отплатил его же монетой, в самом конце вечера, когда победитель был уже выявлен и Женя, от этой победы бывший в полной растерянности, отказался от выступления, я дал ему совет поблагодарить всю публику и поздравить всех финалистов. Итак, в кабинете Носкова было мне неуютно. Немножко поговорил с Давыдовым и вспомнил о его дочери и талантливейшей жене Торощиной. Войнович, которого я видел вживую практически впервые, оказался маленького, идеального размера для честолюбца, роста. Налетевшее телевидение снимало в основном демократов, обходя единственного затесавшегося сюда человека другой партии — меня. А чего, собственно, я из другой партии? Я просто за то, чтобы в государстве не воровали, чтобы была жизнь, а не ярем. За отсутствие лжи и за нашу русскую спокойную и доброжелательную жизнь, без врагов и с достатком. Здесь же был и мой сосед Слава Бэлза, который, я-то помню, не дал мне сказать в Третьяковской галерее во время открытия выставки Владимирской Богоматери. «Я — ваш нелюбимый сосед». — «Почему же нелюбимый?»
Начался заключительный тур. Пока комиссия считает, три члена жюри говорят о тех лауреатах, по поводу которых каждый из них был закоперщиком. Я говорил о Распутине. Передо мною был Солоухин, построивший свою речь довольно легкомысленно, не пожелавший что-либо сказать о самом Искандере. Знаю сто лет несколько его баек, как он, Солоухин, был в комитете по присуждению Ленинских премий и на них давили мнение и диктат ЦК. К моему тексту, который по просьбе Миши Семернякова я написал раньше для итальянцев, я приделал некую полемику: дескать, опыт мой не так обширен, как у Солоухина, ибо я в жюри раньше почти не состоял, а вот только был в жюри Антибукера — отметил свою принадлежность к другой литературе, — а там у нас просто: покидали в шапку свои предложения и сделали писателя знаменитым. После этого с потерями, но без бумажки, рассказал свой текст.
После меня выступал с несколькими словами о Петрушевской Войнович. В его речи было много нажима и агрессивных утверждений только собственного мнения. Я ведь не забыл, как Лена Нестерина, моя ученица, вернула мне книгу Петрушевской со словами: я не буду читать эту гадость. Здесь взгляд на жизнь и этику. Потом Галя Кострова сказала мне, что говорил я хорошо, лучше всех, но отчаянно волновался. Во время одного из концертных номеров принесли решение счетной комиссии. Я просунул голову — сидел во втором ряду президиума, прямо за Сидоровым и рядом с Солоухиным — и увидел: Искандер — 132 голоса, Распутин — 167 или что-то вроде этого и 47 — Петрушевская, которая, кстати, на церемонию не пришла. Это была и моя победа, я-то знаю: рассказы Распутина я обсудил на своем семинаре, раздал довольно много билетов своим студентам.
Был у дяди Лени Сергеева. Мне так нравится их большая семья, такие чистые и хорошие люди. Мне кажется порой, что я их всех недостоин, я выдаю себя за другого. Отвез огромный букет роз, новый свой роман и бутылку «Уссурийского бальзама», который привез из Владивостока. Дядя Леня — это последний человек, который помнит, любил и теперь соединяет меня с мамой.