Сейчас вечером, уже в номере гостиницы передо мною в телевизоре только что бежали СNN-овские новости, несчастные и голодные дети в Сомали, камера суетится и показывает слезу ребенка, а у меня ничего, кроме изобразительного любопытства, да неосознаного соображения: хорошо всем в одинаковой степени быть не может, чужое страдание подстраховывает от собственных. И страданий на всех тоже одинаковая доля, кому больше, а кому, значит, меньше. Значит, меньше нам, белым, мне. И страдания всем не хватит.
Утром ездили с Барбарой в гимназию. Я уже заранее был раздражен: некая постсоветская, но на немецких дрожжах настоящая обязаловка. Но сначала о школе. Конечно, и снаружи, и изнутри, и по оборудованию она прекрасна. Впрочем, противопоставления, как ожидается по фразе, не будет. Мне нравятся немецкие дети, их осмысленные лица, и вообще не следует по одному-двум случайно встретившимся дебилам думать о целом поколении. Растут хорошие ребята. Но — ближе к первому впечатлению. Поразили вначале дети: такие сытые и уверенные, у всех гладкая и вылощенная, с просвечивающим через нее румянцем, кожа. Мы попали во время перемены, и только этим, наверное, объясняется мое следующее наблюдение: все жуют. Кто яблоко, кто какую-то булочку, стоя, на ходу, сидя на подоконнике. Физиология питания у немцев, конечно, сильна. Немецкая кухня — обильная и натуральная. Опять забегая вперед, поделюсь, что когда через пару часов мы с Барбарой обедали в одном деревенском ресторанчике и нам подали шницель, я понял, что под словом «шницель» я раньше понимал нечто другое. Этот шницель, сдобренный хреном, сильно отличался от тех, которые подают в институтских столовых и в деликатесных российских ресторанах, он в пять раз больше по площади и в десять раз значительнее по весу. Не этим ли объясняется и румянец, и немецкая стать, и пузы у мужиков, и их отменные немецкие зады, и ранняя солидность. Умеют жить в радость и в собственное удовольствие.
В учительской, скорее, зале, в котором много воздуха и простора, стоит ксерокс — немыслимая роскошь сегодняшней любой нашей государственной канцелярии, какие-то другие приборы, облегчающие объяснение и делающие его наглядным, и много учителей-мужчин. Парень-учитель, в класс которого мы шли, усатый, уверенный, выпускник Геттингенского университета, производил прекрасное впечатление. Класс у него был двенадцатый, почти выпускной, он сказал, что сейчас они изучают «Страдания молодого Вертера», а сам он преподает английский и немецкую литературу. Кстати, здесь и другие, более экстравагантные, сочетания не в новость. Жена директора гимназии, у которого мы были в гостях накануне, тоже учительница, преподает одновременно физкультуру и французский язык. Тем не менее, судя по моим наблюдениям, интеллектуалов местные университеты не готовят.
Забегаю опять вперед, видимо в этих забеганиях моя, как скажут литературоведы, поэтика: собою я остался доволен. Никакого художественного чтения все того же «Имитатора», хотя отрывок из четвертой главы у меня был приготовлен. Я в хорошем темпе, с вопросами и ответами провел сорок пять минут и, чтобы не разжижать впечатления, уехал. Говорил много о психологии творчества, о значении литературы в жизни человека, об обаянии литературы в бизнесе и т. д. Кстати, книга о психологии творчества упорно строится в ряд того, что собираюсь, если буду жив, написать.
Не буду рисовать карту нашей с Барбарой многочасовой прогулки по окрестностям Марбурга. Какая дивная, какая хорошо и плотно заселенная земля! Как важно, чтобы цивилизацию реже сотрясали войны и революции и чтобы меньше было перестроек.
На каждом холме — или бывший замок, или его развалины. Но все это было, все было построено и вокруг этих гигантских, требовавших немыслимого труда построек, кипели и развивались человеческие отношения. С каждой горы вид разворачивается необычный. Особенно мне понравилось в Аменинбурге. Только что прошел град, и мы забежали в кафе, висящее под замком, почти над пропастью, под замковыми стенами: внизу кукольный городок, долина с квадратами полей, потом горные цепи вдалеке, а ближе к нам холмы с рощами и кустарником, белеющие селения. Открывался Божий мир во всем его величии и за ним вставала косматая вселенная. Погода, вернее состояние погоды и света постоянно менялось. Облака будто варились на глазах, как вареники в гигантской кастрюле. Пространство то расширялось, то сужалось. Вдалеке, на одной из вершин, на узкой, как карандаш, башне, на острие вращался промышленный, с тремя лопастями-крыльями ветряк. Призрак Перро, размахивающий руками. Но тут что-то двинулось в колеснице облаков, театральный мастер раздвинул новый ряд кулис, и вот уже за первым призраком появился другой, тоже, наверное, сумасшедший. Постояли, покрутились. Сначала прямо перед ними кто-то протянул легкую кисею, потом кисея уплотнилась, глубина исчезла. Опять смена декораций —-оба ветряка сгинули, будто ушли заволоченные туманами, не сумев выплыть из них, растаяли в мире небытия. Не приснилась ли вся эта картина? Мир опять поменялся, не намекая на какие-либо планетарные альтернативы, стал визуально цельным, но, как пасхальное яйцо в коробке, обложенной ватой, катастрофически сузился, будто бы стал снова иным. Словно постоянно в природе совершалась борьба света и тьмы, ангелов и сил мрака. Я это к тому, что, может быть, не зря столько туманных мечтаний на религиозной почве появилось именно в это стране. Потом, почти рядом с нами, за окном, обманно-досягаемая волшебно-мистическая, вдруг возникла радуга. Броском кисти на полнеба. Кто позволил себе это чудо? Кто этот небесный художник? А чуть позже над первой дугой повисла вторая многоцветная дуга. Постояли, демонстрируя в переменчивом мире устойчивость небесной воли, а еще через пять минут они обе красно-зеленым сгустком догорали в темном от кипящих туч проходе между двумя рядами вершин. Даже в Гималаях я не видел ничего столь величественного и, по сути, религиозного. Музыка Баха, воплотившаяся в беззвучном показе небесных страстей.
9 ноября, суббота. Наконец-то я избавился от одного из своих младенческих комплексов. Чего я, собственно, всю жизнь за границей боялся? Быть смешным? Казаться неуверенным? Своей собственной незащищенности? Гипотетической опасности, которая подстерегает всех нас в этой жизни? Все оказалось значительно проще. Я ведь даже не объявляю «тему». А все очень несложно: без какой-либо посторонней помощи, ориентируясь только на вывески и свой очень плохой, неуверенный и несовершенный английский, который я учу всю жизнь, а последние три года ежедневно, я уехал на поезде во Франкфурт, прошатался там весь день и вернулся поздно вечером в Марбург.
Вот маршрут и тема моих франкфуртских скитаний: вокзал, пешком до дома Гете, осмотр музея, пешком же по городу с заходом на цветочно-мясной рынок в центре, где был поражен и немецкому естественному изобилию, и культу и изобилию мяса (эти вымытые, по виду почти фарфоровые свиные ножки, эта требуха, похожая на сделанную из синтетических материалов, эта немыслимая чистота, при которой когда-то бегающее и живое превратилось почти в предмет: новая эстетика), посещение Doma, посещение религиозного музея при соборе (безвкусица и кощунство с ночным детским горшком, на котором в качестве сентиментального утешения нарисован ангел, и безвкусица и кощунство, когда на ризе иерарха, на спине немыслимой гладью вышита Тайная вечеря, ситуация не только Божьего отчаяния, но и отступничества его учеников), большая прогулка по городу, Майн, похожий для меня на реку-Москву, большой блошиный, ну в точности как в Москве, рынок, между двумя мостами. Около четырехсот ступенек вверх, и я на верхней смотровой площадке собора.
Франкфурт, через который я с десяток раз летал, название которого с детства сидит у меня в ушах, потому что здесь была штаб-квартира американской армии и, значит, пропаганда вбила название в голову. С башни собора хорошо проглядывается география — вдоль реки. Но старого города по существу нет, во время войны его разбомбили. Остатки — это незыблемый и прекрасный собор и еще лишь несколько зданий. Гигантские небоскребы, гнездо которых выросло в центре, не поражают, а читаются скорее вялым вызовом американцам: и мы так можем! Эта выставочная гигантомания кажется особенно бессмысленной, когда понимаешь, что большую часть города составляют трех-четырехэтажные виллы и частные дома.