Вчера по III программе радио прошел литературный канал, который я вел. Конечно, он был никому не нужен. Там кусок о Корее, беседа с букинистом, разговор о Мариенгофе с Мишей Казаковым. Во время записи он несколько раз напирал, что он из еврейской семьи.
Соображение: последнее время все любят подчеркивать свое дворянское происхождение. Синявский в статье о диссидентстве («Юность», № 5) и по ТВ. Бэлза сказал: «Даю слово коммуниста и дворянина». Какая безвкусица.
12 июня, понедельник. Наверное, действительно, дневник — это когда не пишется, тогда пытаешься остановить и смоделировать время в своих собственных словах и образах. Закончил «Венок геодезисту». Здесь смерть брата, горечь от поездки с группой известинцев. Отдал на машинку, сегодня поеду брать и подписывать финал. Осталось только привести в порядок «Технику речи» и — за роман. Правда, последнее время очень увлекает публицистика, хочется сделать ряд статей: кладбище, «чудики» и т.п. Но роман уже постепенно начинает меня заполнять, как воздух камеру для мяча.
Только что прочел роман Оруэлла «1984». Как и роман Замятина, читаю лишь с одной мыслью, чтобы не повториться. Ведь, по сути дела, на весь роман всего несколько метафор, но какой крепости: «двоемыслие» и роль, структура государства.
В качестве подготовки к роману все время слушал съезд. Параметры его уже определены: с одной сторону он ничего не дал, но, с другой — очень сильно расшатал общественное мнение. Целый ряд идей, которые в начале съезда звучали как гипотетические, под конец озвучивались, как само собой разумеющиеся. Я слушал все это, еще и думая о собственном воспитании и конформизме. Где боязнь жизни в моих отрицаниях, а где чувство справедливости и внутренней логики? Где трусость перед будущим, а где убежденность в особой линии государственности?
14 июня, среда. Пишу вечером. Утром рано уехал в Обнинск на электричке. Бессмысленное сидение за рулем чертовски надоело, да и времени на это нет, все время голод: почитать бы, побыть с бумагой... Но — о, это эпическое, без объявления причин, рабское: «электричка до Калуги в 9.16 отменяется. Ближайший поезд в 10.18». Эти несколько божественных отмен заставили меня — рюкзак на плече — погулять. По привокзальным окрестностям. Вот тут-то, пожалуй, и решился план моего нового романа. Описать надо сегодняшнее время с его бытовой неустроенностью, взятками, бюрократией, но назвать — завтрашним. Зазор — минимальный, лет в 10, а может быть — в 15.
Теперь герой: возможно, он уже отсидел при новом строе. Дернули и устроили в институт. Не пишет ли он детский учебник по истории и думает о «Казусе»? Не забыть в новом романе: взоры детей, морщины, Шереметьево, скульптура Брежнева и т.д. Можно ввести фигуру «цензора», которого боятся продавщицы. Теперь нужен любовный сюжет.
Весь день читаю прозу Мандельштама. Все это грандиозно. Плохо только, что книга эта Евгения Самойловича, — он педант, на его книгах нельзя ставить пометок, поэтому делаю отметки точками. Придется все переписывать, но это богатство. Сегодня напишу страничку про съезд к давнему интервью в «Кн.обозр». Уеду в пятницу утром.
В воскресенье Валя вернулась из Италии.
24 июня, суббота. Очень трагически перенес 22 июня — день постоял и покатился вниз, к осени. Для меня в этот день всегда заканчивается лето. Последнюю неделю занят был тем, что красил дом — вагонный, железный сурик. Не очень красиво, но, вероятно, надолго. Чего крашу, чего берегу — ведь все равно вещи переживут меня.
Получил с машинки и вычитал «Венок геодезисту». Как всегда, неясно, что я сделал: хорошо ли? Плохо? Общую ситуацию не вижу, но отдельные страницы нравятся, есть напор, мысль. Остались последние штрихи по предыдущим работам, в первую очередь по «Технике речи», потом — пристроить «Венок», и остаюсь один на один с ужасом нового романа.
Записывал ли: Москву захватили вороны, город — свалка.
И есть еще одно условие: герой отсидел три — пять лет. Действие практически разворачивается при новом Брежневе?
27 июня, вторник. Не могу себя заставить писать ежедневно дневник. Многое пропадает, я пишу «в уме», про себя, и порой мне кажется, я это уже записал. А часто не пишу из-за какого-то чувства отчаяния. В понедельник (сидел почти весь день) проредил «Технику речи», мне кажется, конец все же вяловат, нужен еще один поворот. Может быть, посмотрю рассказ с точки зрения своего отношения к студентам.
Литературная жизнь вроде бы затихла, но чувство обделенности по-прежнему меня преследует. Жизнь страшит.
Теперь главное, из-за чего я взялся за дневник сегодня: посмотрел Ж. Кокто «Орфей», прочел «Русофобию» Шафаревича (№ 6 «Современника») и «Все течет» Василия Гроссмана (Октябрь, № 6). Все это вещи, способные вызвать сильнейшую ипохондрию от собственного несовершенства.
Шафаревич, конечно, вооружает русскую мысль неким импульсом. Его статьи интегрирует движение, лишает каждого русского крайнего беспокойства за судьбу Родины и предостерегает. Интересно, что мысль Шафаревича — не изображать Россию как страну рабскую — перекликается с Гроссманом.
«Подобно тысячелетнему спиртовому раствору, крепло в русской душе крепостное, рабское начало. Подобно дымящейся от собственной или царской водки, оно растворило металл и соли человеческого достоинства, преобразило душевную жизнь русского человека» (с.92, № 6 «Октябрь»).
«Девятьсот лет просторы России, порождавшие в поверхностном восприятии ощущение душевного размаха, удали и воли, были немой ретортой рабства...» Я совершенно с этим не согласен. Наше «рабство» если и выводить, наше умение идти в рабство — это из-за совестливости, из-за чувства судьбы, из-за ощущения всевышней воли, стремления пострадать, чтобы в этом страдании искать и обрести правду. Мы ведь никогда не знали душевного рабства.
«Орфей» —это фильм 49 года! Как много, оказывается, значит, что мы вовремя не видели, не читали и не знали. Удивительно, что фильм не постарел. Фильм с самодеятельным режиссером, с «литературщенным» сценарием, с очень простыми мыслями. И как современно.
Испортилась машина — я в отчаянии. Значит, надо идти на поклон во внешний мир!
3 июля, понедельник. С утра возил Валю в Болшево к Райзману, а после был в «Молодой Гвардии» у Галины Степановны Костровой — отвозил мои предложения по книжке учеников и забирал рукописи Васи Белоглазова. После был в «Новом мире» и «Знамени» — развозил рассказ. Я, как всегда, сделал его на ксероксе — кто быстрее напечатает. Но ведь ненапечатанный рассказ никому не нужен!
Выяснились детали относительно публикации Солженицина. В прошлую среду С.П.Залыгин был у секретаря ЦК Медведева, тот категорически против, С.П. пригрозил отставкой. Как всегда, партийная власть не соображает, с какими калибрами культуры имеет дело. Передали все на секретариат Союза писателей. На секретариат, который состоялся в пятницу, не приехали ни правые (Бондарев), ни левые — (Шатров, Бакланов, Коротич). Говорят, Шатров писал по поводу Солженицина письмо в ЦК —причина одна: А.И. плохо относится к иудеям.
Вчера вечером был в театре. К. Сергиенко «Собаки» (Собаки!..) Смотрю Ставропольский театр исключительно из-за афиши — типичная афиша провинции. Театр погибает из-за стремления потакать зрителю. Пьеса, сконструированная на остатках эстетики Шарикова, полна любимых зрителем манков, а не ходят. Ходят на название «Я стою у ресторана» — все билеты проданы. Мой любимый Ростов, переехавший из Костромы в Ставрополь, холоден и ложно-темпераментен.
5 июля, среда. В понедельник вечером снова был в театре.«Свалка»
Н. Коляды —высчитанное, рассчитанное на публику произведение. Театр уверяет публику, что она-то, в отличие от сцены, другая, у нее есть надежды. Какое все-таки у театра безошибочное чутье на пошлость, как он бежит от всего, что может по-настоящему взволновать и заставить сделать интеллектуальные усилия. Воистину, последнее, — самое тяжелое. Недаром на современном театре так охотно эти духовные усилия заменяют пластикой: танцами, дзюдо.