Наум Моисеевич без очков. Много говорил об Америке, о «научности» в создании литературы, формальности. Форма — это некое выделение из хаоса, выявление границ. Событие в искусстве — это стремление к гармонии у человека. Любое стихотворение — поиски этой гармонии. Занятие политикой, экономикой поэтому нечто другое, обратное. На семинаре сидело человек двенадцать. Остальным — неинтересно.
Вечером поздно по «Вестям» был сюжет в защиту телепередачи Невзорова, ее разрешают завтра, 4-го. ТВ показало одну женщину, которая сказала: да что ваше «российское» телевидение — на какую кнопку ни ткни, везде появится еврей.
Писал ли я, что вчера, заезжая за гонораром в СП РСФСР, видел Сашу Проханова? Встретились в коридоре, будто оба приплыли из далекого путешествия.
4 декабря, среда. Был у Е.С. Шальмана, говорили о глупости и легковерности народа и партийной хитрости вождей. Писал рецензию на В. Попова, на его «Флюиды». Думаю о новом романе. В.С. внезапно стало лучше. Кажется, начинает холодать.
8 декабря, воскресенье. В пятницу был в СП СССР, у Афиногенова, он теперь секретарь. Предложил должность секретаря — заниматься организацией съезда. Сказал, что наверняка в процессе назначения обойдут и волю Бакланова и Ананьева. Я его тоже понимаю, людей незанятых, умеющих уговаривать почти нет. Видимо, откажусь — не хватает у меня ни честолюбия, ни наглости сесть на место, которое еще недавно занимали Распутин и Белов.
В пятницу же была пресс-конференция в «Дружбе народов». Все, как было. Интересное выступление киргиза, советника постпредства. Почему сейчас не пишут о киргизском искусстве, не идут в Москве киргизские спектакли? Когда мы одевались, я ответил ему: рынок-с!
Был на даче. Завтра утром улетаю на три дня в Сухуми. Звонил в «Московские вести» — там все плохо.
26 декабря, четверг. Вчера вечером Горбачев подал в отставку и произнес свою речь по ТВ. Смотреть я не стал. Нет человека, которого бы я презирал больше. Я специалист по имитации. Это он, мой герой. Моя мечта — пощечина ему от имени народа.
В среду, 25-го, я произносил речь на вечере, посвященном 90-летию со дня рождения А. Фадеева. Была треть зала в Доме литераторов. Я взял половину своей речи из Владивостока и приклеил к ней новое начало.
«Два года тому назад я стоял на холме. Это был невысокий каменистый холм, сложенный из серого изъеденного плитняка, только приглядевшись к которому можно было увидеть какой-то порядок, а потом и кладку. Как-то дико было думать, что куча щебня — это старые башни, а ямы в щебне — это рвы. Да и сам я, оказывается, стоял на краешке башни. А впереди и внизу виделась долина, которую пересекала река, скорее ручей. Но назовем его потоком. Сверху были видны грядки с помидорами и большие делянки с низким малоазийским хлопком. А еще дальше свободно разворачивало свои серые шелка море. Был виден берег. Было невероятно подумать, что на этом берегу лежали крутобокие корабли ахейцев. Это был Гассарлыкский холм, вскопанный Шлиманом, и это была — если она когда-нибудь и где-нибудь была — легендарная Троя. Это было пространство мифа.
Как ничтожна, оказывается, роскошная эта долина рядом с величием слов. Как малы ее горизонты, как коротки расстояния, как низок этот холм и как непрочны эти башни. Но велик другой землеустроитель, гениален другой архитектор и вне подражания иной режиссер этого пространства. О, дерзостная конкретность и всеобщность мифа! А рядом с ними, с этими громадами, произведенными нашим божественным воображением, притаилась крошечная фигурка гениального слепого певца. С певцами всегда что-нибудь неблагополучно.
Я недаром говорю о мифе на этом вечере, посвященном 90-летию со дня рождения замечательного писателя послереволюционного периода русской литературы Александра Александровича Фадеева».
Выступали Алексин, Данин, Прут, Островой, Дикушина Н.М., Долматовский. А может быть, уже и литература закончила свою жизнь в нашей стране?
Вчера, наконец-то, достал лекарства для В.С. Как всегда, в конце декабря я измучился. Все скверно и плохо: пропадают деньги, которые были сложены в банк, жить становится все труднее и сложнее. Позавчера, в воскресенье, кто-то в восемь вечера во дворе разбил лобовое стекло на моей машине. Два дня я мучился, вставляя его. Вчера Татьяна Алексеевна улетела в Париж к Татьяне.
1992
2 января, четверг. Новый год встречали дома. Смотрели ТВ и читали. 2-го ходил на «Щелкунчик» в ГАБТ. Надпись «СССР» на занавеси еще есть. Театр потускнел, нет прежнего лоска. Спектакли тоже идут без блеска.
3 января. Ездил в издательство к Хруцкому. Он вернул мне роман «Казус» — их журнал для романа мал. Но думаю, посоветовался со своими постоянными авторами. Отвозил верстку сборника рассказов Г.С. Костровой. Она рассказала о том, как Володю выставили из журнала. В дни путча 78-летний Залыгин (с ее слов) испугался, даже отъезжал куда-то в ФРГ. Поговорили о возможности Залыгина перешагивать через людей. Отставка была объявлена Кострову, который лежал с язвой в больнице, через секретаршу Валентину Ивановну
7 января. Весь вечер до глубокой ночи, смотрел прямую трансляцию из Богоявленского храма. Рождество. Сколько торжественных огней и искренних, переживающих рождение Бога и Спасителя, лиц! Но куда-то исчезла моя детская вера. С моими рассуждениями об универсализме веры и необходимости для человечества религиозной идеи. Позавчера в Обнинске начал «Стать писателем?» Пока идет первая глава: описание и технология Литинститута.
9 января. Вчера ходил в Малый театр, «Аз воздам», пьеса С. Кузнецова. Наверное, я об этом напишу. Конфликт высокого уровня театра и непритязательного, конъюнктурного уровня пьесы. А разве предыдущая классическая конъюнктура — «Любовь Яровая» — возникла не на этой сцене? Вчера читал только что купленную книжечку Парандовского «Эрос на Олимпе».
12 января. Воистину, надо писать дневник каждый вечер. Уже через день-два события становятся другой значимости.
Вечером с В.С. и С.П. ходили в Большой. «Тоска» на итальянском языке. Пригласил В. Мальченко. Места были прекрасные. Спектакль стабильный, пели очень хорошо. Мальченко — я впервые Володю вижу на оперной сцене — артист, оказывается, прекрасный. Публика в театре поблекла, меньше интеллигенции, больше интуристов средней руки. К вопросу о нереальности цен: билет 10 ряда партера — 10 рублей, стакан фанты в буфете — 2 руб. 30 коп.
Утром был на митинге. Много слышал едких слов и лозунгов. Много лозунгов антиеврейских.
В пятницу впервые — никому раньше не признавался — смотрел «Турандот» у Вахтангова. За сегодняшним спектаклем я видел тот, первый, его отблески. Сегодняшние исполнители говорят с интонацией Борисовой и Ланового. Сколько же из этого спектакля возникло! Недаром на сцене 70 лет!
22 января, среда. Вчера — это интересно! — был в 16.30 в Музее В.И. Ленина на собрании в годовщину его смерти. На этот раз получить билет на заседание не было делом престижа, поэтому и был народ самый простой. Естественно, не было ни Горбачева, ни Яковлева, ни Ельцина, которые за свою карьеру много раз имя его упоминали. Не было и Бурбулиса, который заведовал кафедрой научного коммунизма и с этого кормился. Зал был полон, было много простых людей, которые с именем Ленина связывали свою молодость и надежды на заработанную и спокойную старость. Я слышал рассказ одной женщины, которая накануне всю ночь провела на Красной площади. После того, как в 23.00 «Вести» объявили о переносе тела и о захоронении его в Ленинграде на Волковом кладбище, она сорвалась и приехала на Красную. В эту ночь мороз был больше 20°. Апостолы покинули, верны остались только верующие. Многовато было крика, воплей об утраченном, риторики.