5_июля, среда. Состоялся пленум «Духовного наследия». Кажется, меня выдвигают в Думу. Конечно, я надеюсь, я не пройду. Но это дает мне опыт. Интересен был банкет. Комсомольцы во главе с Игорем Маляровым привычно и талантливо поглощали красную рыбу. Пресня-банк агонизирует. Правительство установило плавучий курс для доллара 430-490 — это источник фантастических спекуляций. Во время пленума — глаз отдыхал на лицах; я люблю эту родную круголюдность — видя, как полковники, один за другим распространяются о содеянном, у меня возникла мысль: у них получите.
Мне совершенно не нужно, чтобы мои книги читали, достаточно того, что я их сформулировал и написал.
В «Новом литературном обозрении» разгромная рецензия на «Огурцы» — очень гуд!
6 июля, четверг. «Правда» напечатала статью о пленуме в Якутске. Заканчивается она ссылкой на меня о государственной цензуре.
Отдиктовал «Биографию» для сборника. Мне кажется, это получилось, хотя жанр, скорее, эссе. Вечером впервые после пожара был в Белом Доме. Я удивляюсь, как люди там работают. Для меня он еще полон теней и отзвуков стрельбы. Я все время принюхивался: не пахнет ли пожаром. Белый Дом — это, конечно, наша родовая травма. Хороша и округа: чугунная решетка, которая, конечно, стальная, потому что даже в слове ее не хочется сравнивать с решеткой в Летнем саду. Люди на Есенинский комитет собрались все знакомые. Большое звено диковатых красно-коричневых с шелудивым боровом Га-ым. Ситуацию все не понимают и держат в уме только свой «клин». Выступал два раза, первый раз о клубах и значении поэта, второй — о проекте Константиновского заповедника. Меня удивляет, что государство, минкультуры спохватываются об этом только под праздники. Никому, кроме русского заунывного сердца, С.А.Есенин не нужен.
Чеченский позор продолжается. Как из всего этого выкрутятся Черномырдин и правительство?
11 июля, вторник. Очень долго добивался разговора с Кинелевым. В этом не было умысла министра. Трещит политика, рушится министерство. В воскресенье Киселев, страдая, облизывал правительство. Какая стыдоба в оправдании Ельцина. Воровско-дворовый жаргон: Грачев его подставил. Будто бы «он» — несмышленыш. Тем не менее, быстро и точно поговорил с Кинелевым. И для себя сделал вывод, что значит, когда невозможно созвониться.
Две ступеньки публикации (по старым поводам) в «Огоньке». Одна из ЦДЛ (с вечера Джойса), вторая по поводу нашей пресс-конференции в институте. «Вечер в честь Джойса в ЦДЛ, сочли необходимым прийти писатели В.Ерофеев и С.Есин, профессор С.Джимбинов и переводчик «Улисса» С.Хоружий.
Вечер проходил культурно, с налетом добротного академизма. Профессор Джимбинов рассказал о Джойсе все, что можно: про ирландскую специфику и «поток сознания», про пресловутую элитарность и странную любовь к «человеку толпы». Виктор Ерофеев слегка укорил Джойса за наивность и простодушие. Сергей Есин, напротив, простодушно сообщил, что не сумел одолеть «Улисса», но зато рассказал, как бегал трусцой по Дублину, городу, где происходят события романа. Размеренный ход вечера резко нарушился с появлением на сцене художника Александра Бренера, известного своими эпатирующими акциями. Достав из широких штанин нечто, Бренер с выражением зачитал свое «Письмо к ирландским писателям». Дамы визжали, падали в обморок, смеялись и плакали».
Однако главный герой мероприятия, философ Сергей Хоружий, нашел выступление Бренера «самый удачным в программе вечера», потому что таким экстравагантным образом удалось хоть чуть-чуть разрушить «стилистику ЦДЛ, навсегда пропитанную миазмами официоза».
Я начинаю собирать коллекцию преднамеренных обманов: вот и Виктория Шохина объяснила, что «не одолел», но ведь сказал-то я по-другому. Не забыть бы сюда девочку из «Нового Литературного обозрения».
Вчера выплатили зарплату. Вечером слушал Левитанского: почему не профессор, почему мало платят.
И еще публикация из «Правды», И в этой статье не сказано то, что было на самом деле. Участники пленума постарались этого не заметить.
В воскресенье писал «Гувернера». Написал сцену в магазине, доволен, но все это так старомодно, приземленно, в принципе ничтожно. Но чем же тогда занять себя.
17 июня, понедельник. Дневник пишу мало. Во-первых, как всегда, дневник не идет, когда пишешь роман, а во-вторых, просто мало физических сил. Прошлая неделя была в хозяйственных хлопотах и беспокойствах. Наконец-то нашел письмо из агентства «Гласность», которое заказало мне автобиографию, но Галина Васильевна сегодня положила его вместо 371 п/ящика на почте в 37-ой. На почте сказали, что ключей от ящика клиентов у них нет.
Вся неделя, и суббота, и воскресенье — под тревогой нездоровья B.C. Завтра ей ложиться в больницу. Это хуже, чем самому. Со всех сторон плохо — я привязан к дому, собаке, болезни B.C. В воскресенье она вечером сказала мне: я-то предполагала, что ты умрешь рано, а я долго после тебя буду жить... Возможно, несмотря на ее болезнь, так и будет.
Читаю монографию В. Панкеева о Гумилеве — слабовато. Много дел с хозяйством.
Сегодня позвонил И.Васильев: в «Коммерсанте» он прочел о том, что меня сделали номинатом на премию.
Прочел В.Маканина — «Кавказский пленный» — почувствовал себя дерьмом.
Неделю занимаюсь институтским хозяйством.
1 августа. Позвонил С.И. Смирнов: как пишется «Временитель»? Ему заказали писать грамоты к премии мэрии Москвы. С В.С. очень плохо. Сердце болит.
18 августа, воскресение. Дневника не веду, ибо все мои впечатления от сегодняшнего дня поглощены романом. Он движется, и уже чувствуется конец. Бог мне послал Толю с его рассказом о совхозе. И вообще Бог послал. Любое замедление романа — это всегда благо, потому что в цель незаконченного эпизода вклинивается еще что-то. Вот и Толя-Коляня получит у меня престарелую директоршу музея, занимающуюся реституцией. Боюсь, это словечко вызовет у меня милый образ Жени Сидорова. Недаром Пруст написал свою Одетту с собственного шофера и сожителя.
Коммунисты, как всегда, определились по-своему: разобрали все «учебные» места для сражений и оставили мне Москву. Теперь не будет ни Москвы и ничего.
Идут экзамены в институт. Четверг и суббота были чудовищны по напряжению, но кое-что радует. К сожалению, плох и необъективен детский семинар — Сережа Иванов не тянет.
Я пропускаю целый ворох мелких событий, который не внес в дневник. Большие разговоры о Николае, во время которых он выявлялся как большой и патологический врун. Для меня это интереснейший литературный тип, потому что время это идет от полного непонимания, что у собеседника может быть искренность, чтобы понять и опыт, и ум, разобраться и с враньем. К сожалению за последнее время я все чаще и чаще встречаюсь с тем, что не могу перевести в художественный тип жизненный. Это, видимо, связано с моим прошлым бытовика и внутренней установкой на героя с душой, того, что мы раньше называли положительным.
Вчера, 3 сентября, я был заранее приглашен в Третьяковскую галерею на празднование Сретения. Меня попросили даже осмыслить это событие. Я приготовил трехминутную речь, над которой неделю сладостно размышлял, и в которой собрал давно покоившиеся у меня мысли о христианстве и религии.
Заранее придя в зал, я представился г-ну Святославу Бэлза, телевизионному конферансье, моему соседу по дому, о чем мы подшутили, и встретился с неким г-ном Олешковичем («О» или «А» в я в силу традиционных оглашений некоторых гласных не расслышал), Михаилом Антоновичем (запомнил С.П.). Я сел в зал и даже подумал, что в случае необходимости меня выдернут, это будет даже как-то особо телевизионно. Правда, некоторое недовольство собою, не всецело демократической своей точкой зрения, я услышал. Но ведь у нас демократия и плюрализм.