— Пап, мне жаль, что так вышло.
Отец ничего не отвечает, только сокрушенно покачивает головой.
— Она, наверное, в торговом центре или на поле для гольфа. А может, просто где-нибудь гуляет.
— Я так не думаю, — говорит отец. — Она взяла пятьдесят долларов из ящика, где хранятся чистые носки.
Когда мы съезжаем с главной улицы, я отвожу глаза, чтобы посмотреть на «Эмеральд», словно я этого места никогда раньше не видела. Мы проезжаем еще немного вперед и поворачиваем на узкую улицу, битком набитую потрепанными домами. Наконец мы останавливаемся возле фермерского дома, окрашенного в голубой цвет. Видно, что краска сильно облупилась, зато крыльцо несет на себе следы недавнего капитального ремонта. Сквозь закрытые жалюзи пробиваются лучи света, и, пока мы рассматриваем дом, на крыльце появляется мужчина и смотрит на нас. У человека ярко-красное лицо, но, кажется, дело тут не в освещении.
— Я так и думал, — говорит папа мрачно. — Мэк Келлер.
— Кто это?
— Местный мастер по ремонту и строительству, — говорит отец таким тоном, словно эти слова все объясняют.
Мы заворачиваем в проезд, ведущий к дому, и останавливаемся позади пикапа. Сбоку к дому пристроен гараж для двух автомобилей. Он выглядит заброшенным. Одна из дверей открыта, внутри горит лампочка без плафона.
— Что это значит? — спрашиваю я.
— Мэк Келлер, что называется, мутный тип.
Папа отстегивает ремень безопасности и снимает очки, чтобы оттянуть неизбежный разговор.
— Мама отказывалась иметь с ним дело. У нее с ним были какие-то проблемы, которые касались строительства домов. Однажды мы застали Мэка Келлера в проезде у нашего дома, он стоял с ломом наперевес.
Как странно, что я этого не помню. Хотя, возможно, помню. Мне кажется, какие-то смутные воспоминания о склоке и о том, как нам, трем маленьким девочкам, велели спрятаться в подвале, у меня остались.
— Ты вызывал полицию?
— Нет. Мама вышла и поговорила с ним. Мне было очень страшно, а она, казалось, совсем не была напугана. Ну, ты знаешь маму, — говорит отец, и в голосе его появляются слезы. — Она была маленькая, но смелая, как черт. С Мими все боялись связываться.
— Я помню. А еще ей никогда не приходилось повышать голос, — добавляю я печально, чтобы внести свою лепту в воспоминания о маме. — Это была важная черта ее характера…
— Она была леди с головы до пят, и мужчины знали это, — вторит мне отец, вздыхая. — Она сказала Мэку Келлеру всего пару слов, и он убрался восвояси, поджав хвост.
Да, вот такой была моя мама. Леди с большой буквы. Даже когда я была маленькой, и то понимала, что мне такой никогда не стать. Я была слишком грубой и неловкой. Я вечно хотела поехать в те места, которые родители считали неподходящими. Например, в Нью-Йорк. Я заставила Мисси и Доррит сжечь кукол Барби на костре. Я рассказала кузинам, что Санта-Клауса на самом деле не существует. Подозреваю, маме всегда было понятно, что леди из меня не выйдет и что я никогда не буду на нее похожа. Но видимо, ей это было не важно.
— Как ты думаешь, Доррит знает что-нибудь про Мэка Келлера? Про то, кем его считала мама? Если знала, возможно, в этом заключается одна из причин поведения Доррит. Пап, я думаю, Доррит надо сводить к психотерапевту.
Я уже предлагала это отцу несколько раз, но он всегда отвергал мое предложение. Он родом из поколения, которое считает, что психотерапевты — это зло. Даже при таких серьезных обстоятельствах мнение отца остается непоколебимым.
— Не сейчас, Кэрри, — отвечает он. Когда папа вылезает из машины, вид у него такой, словно ему нужно идти на казнь. Прежде чем мы успеваем постучать, дверь открывается, и на пороге появляется Мэк Келлер и загораживает нам дорогу. Он красив, но в его внешности есть что-то пошлое, так что, когда глядишь на него, испытываешь неизвестно откуда взявшийся стыд.