Разумеется, такие люди тоже необходимы обществу, как проводники новых идей к умам широкой массы, как двигатели теоретических новаций. Но коль отсутствует центр, где вырабатываются гениальные идеи, а его заменяет каркасная административная система, бесплодная в духовном отношении, препятствующая возникновению каких-либо генераторов нестандартного мышления, происходит то, что произошло.
И если признать существование некоей сильной воли Сталина, то она проявлялась в количественном отношении, распространялась вширь, а не вглубь, давала трагические сбои — отрицание роли социал-демократии в рабочем движении, бездумность внешнеполитического курса перед войной, первые дни и недели войны, оценка стратегической позиции на сорок второй год, неумение увидеть перспективы в физике, биологии, военном деле, наконец…
Но главная беда Сталина, которая принесла неисчислимые бедствия советскому народу, да и остальному человечеству, была в том, что «вождь всех времен и народов» являлся законченным и ярко выраженным метафизиком. Истоки этого надо искать, наверно, тоже в его былой религиозности, ибо любая вера метафизична по самой природе своей. Не обладая диалектическим мышлением, нельзя оценить новое, невозможно правильно разобраться в том невообразимо сложном конгломерате противоречий, которые возникают в политической и экономической жизни страны и всего цивилизованного мира.
Человек, бойко рассуждавший в четвертой главе «Краткого курса ВКП(б)» о диалектическом материализме, в конкретных действиях лидера партии и государств совершал такие чудовищные ошибки, которые говорят о том, что диалектики как метода Сталин, по существу, никогда не понимал.
Возникает резонный вопрос. Каким же был психологический процесс возвеличивания Сталина в его собственных глазах, с помощью какого нравственного, вернее, безнравственного механизма уверовал он в собственные непогрешимость и гениальность? Следует обратить внимание на устоявшуюся еще до войны привычку вождя говорить о себе в третьем лице. «Товарищ Сталин считает… Товарища Сталина нельзя обманывать… Товарищу Сталину это непонятно…» Поначалу окружавшие генсека люди удивлялись этой его манере, потом свыклись, воспринимали как должное.
Объяснение кроется в том, что Сталин интуитивно понимал: убедить самого себя в собственной гениальности можно, лишь отделив себя… от себя. Не только вознестись на ступень, не доступную простым смертным, но и отодвинуть все человеческое от того божества, которому он, Иосиф Джугашвили, поклонялся, называя самого себя уже в качестве обыкновенного гражданина «товарищем Сталиным». Налицо эдакий глобальный нарциссизм, чудовищная иллюзия исключительности, этический солипсизм, разрушить или опровергнуть который не было дано никому, кроме всесильной Смерти, уравнивающей перед собой всех: и Моцартов, и Сальери.
Или это банальное раздвоение личности?
Во всяком случае, при жизни Сталина только такой, надутый всеобъемлющим ложным величием образ «отца народов» мог вознестись над личностью Ленина и с высоты возведенной винтиками пирамиды с пренебрежением взирать на Владимира Ильича.
Ведь с горной вершины все кажутся одинаково маленькими. И автоматы-«винтики», и гении…
Поэтому Сталина можно считать жертвой только с нашей, гуманистической, позиции. В глазах людей нравственных, обладающих развитым этическим чувством, он — существо с потерянной человеческой душой. Разумеется, цена его жизни как индивидуума никак не соизмерима с другими жизнями, которые Сталин отобрал у миллионов.
Но можно ли судить о душе с помощью арифметики? Только вот была ли вообще у Сталина душа?..
Высшей справедливости ради, коль взялись судить о вожде не по уголовным законам, надо признать, что Иосиф Сталин в критических ситуациях мог спускаться на землю, пытался относительно трезво оценивать обстановку. И, кто знает, сумел бы он принести человечеству пользу, оставь его судьба на каком-то ином, соотносящемся с его личностной структурой, месте.
Когда разразилась война, Сталин решил: все кончено. Но потом с удивлением увидел, что страна сопротивляется, народ бесстрашно борется с врагом, ломает планы немецкого блицкрига, несмотря на внезапность для армии и народа нападения, слабое вооружение и недостаток грамотных полководцев. И вождь, всегдашний иностранец в принадлежавшем ему государстве, впервые вдруг начал если не понимать, то чувствовать истинную природу русского человека, его способность на небывалые мужество и героизм.