И у нее прошел бы номер с любым другим человеком, может, еще пройдет. Только не со мной, и не с любым другим палачом.
— Дорогая баронесса, позвольте откланяться, — а что я еще мог ей сказать?
— Вы… ты… трус! — ударило в спину шипение.
— Скажи это своему любовнику, — обернуться я не потрудился.
Меня разбудили ночью.
Да что же это за работа такая! Молоко, что ли за вредность пусть выдают.
Старый знакомый — дворецкий.
— Господин барон ждет вас! — бесстрастное лицо, лишенный эмоций голос и лишь слегка красные от недосыпа глаза выдают, что передо мной живой человек.
Помнится, тот же господин барон, не далее, как сегодня днем отправил меня в отставку. Даже платить отказался. Я с полным основанием и чистым сердцем мог бы послать господина барона туда, где, по моему мнению, ему самое место. И буду в своем праве. Однако, я одеваюсь, беру любимый саквояж и иду.
Дворецкий, мой Вергилий в этом царстве указывает путь.
Путь ведет вверх. В рай, значит.
У дверей, роскошных резных дверей, да еще с инкрустацией, Вергилий останавливается.
«Оставь надежду, всяк сюда входящий»
— Прошу.
Внутри ярко горят светильники, все. На потолке, стенах, даже пол, кажется, с подсветкой.
Рампы разогреты, и актеры заняли положенные места.
На авансцене барон, в исподнем, надо признать — весьма дорогом исподнем — иные позволяют себе такие ткани по большим праздникам — и незапахнутом халате, тоже весьма недешевом.
Ближе к середине сцены — он. Он лежит на полу, одна рука поддерживает другую, обе прижаты к животу. Лицо опухло и залито кровью. Несмотря на это, и даже на отсутствие парика — длинного, с буклями, я узнаю его — юноша, что пронзал меня взглядом на приеме позапрошлым вечером.
Задник подпирают стражники. Все при них — усы, мечи и пустые глаза.
Актеры расставлены, задачи определены, за работу, товарищи!
— Этот, — барон мазнул по мне взглядом, однако снизошел до объяснений, ибо присутствующие явно были в курсе. — Час назад залез ко мне в спальню.
— Желаете, чтобы я узнал, каковы его намерения?
Усатые физиономии треснули щелями улыбок. Даже барон оскалился.
— Уважаемый палач, о его намерениях я догадался и без тебя. А что я желаю знать, так это имена сообщников этого сопляка. Кто послал его!
— Уважаемый барон, я — палач, а не следователь!
Я ожидал, я почти хотел, чтобы этот «аристократ» вышел из себя, разродился пышной тирадой, начал сыпать проклятиями, угрожать…
Улыбки стражников смыло, как… смыло, в общем.
Барон посмотрел на меня.
Пристально.
Впервые за все время знакомства.
Словно только сейчас заметил кого-то перед собой, отличного от пустого места.
— Ну, ладно. Тогда, пошли со мной… палач.
— Э-э, а с этим-то что, — решился на речь один из стражников.
— В подвал, в отдельную камеру. Воды дайте и матрац. Отпрыск рода Валломбрезов заслуживает некоторого уважения. Я еще поторгуюсь с его папашей.
Светильники горят тускло, раскрашивая лица актеров зловещими тенями, вперемешку с яркими световыми мазками.
На авансцене — Он — и Она, остальная часть пространства погружена в темноту, позволяя зрителям дорисовывать несуществующие декорации.
Она — на кровати, кружевная бретелька ночной сорочки сползла на руку, обнажая точеное плечико. Он в халате над ней.
Где-то это уже…
Я чувствовал себя третьим лишним, или наоборот — третий не лишний, как не могут быть лишними зрители в зале.
— Что?.. — она часто моргает, пытаясь изобразить удивление и состояние недавнего выхода из сна.
Обе эмоции неудачно.
Баронесса не спала.
И она — боится.
Последнее как раз не удивительно — два мужика в комнате женщины посреди ночи.
— Допрашивай! — барон не смотрит на меня.
— Кого? — дурацкий вопрос, но положение обязывает.
— Ее допрашивай! Ты телепат, или я ошибаюсь.
— Но…
— Разве подстрекательство к убийству не есть преступление на большинстве тобой обожаемых, так называемых, цивилизованных планетах. Разве тот, кто платит убийце, не важно в чем заключается плата — деньгами, или… еще чем, не виновен в той же мере, как и тот, чей палец нажимает курок?
— Все это так, но…
— Тогда допрашивай. Используй свой… дар. Докажи, что палачи не зря едят недешевый хлеб. Восстанови, так называемую, справедливость. В противном случае, я казню ее сам, сейчас, здесь, без суда, без доказательства вины и буду в своем праве — жена всецело принадлежит мужу.
Я подошел, я обнял ее голову руками, я увидел…
— Она виновна.
— Громче!