— Она виновна!
Акт второй, сцена первая. Все те же.
Барон не удивлен.
Я — тоже.
Баронесса напугана еще больше. Минуту назад, я думал, что это невозможно.
— Отлично, — голос не выдает эмоций, ни одной. И даже я — телепат — их не чувствую. — Дорогая, ты сама настояла на приглашении палача. Палач — здесь. Барон снова посмотрел на меня, в упор — третий, или второй раз, кто их считает. — Выполни свою работу!
Заказчик, подстрекатель к убийству виновен не в меньшей степени, чем тот, кто спустил курок. Барон прав, во всем прав.
Я молча шагнул к своему саквояжу.
Ветер, опытным вором, он забирался под одежду, пыточных дел мастером ласкал кожу только затем, чтобы… кто знает, что нужно ветру… может статься — ничего. И он просто играет нашими волосами, одеждой, как некоторые играют жизнями. И так ли виновен ветер, ведь дуновения его — есть следствие разницы температур, и так ли виновен палач, ведь поступки его — есть следствие решений сильных мира сего…
Ветер.
Я привык к нему. Свыкся. Даже больше — сроднился. Часто, слишком часто ветер выступал моим единственным провожатым. Людям свойственно стыдиться содеянного, в большей степени свойственно винить в содеянном других.
Может, для этого и существуют палачи. Для очистки, так называемой, совести. Они склонны винить того, кто исполняет приговор, мы — тех, кто его выносит, в итоге — каждый в своем праве и все спят спокойно. Кроме жертвы.
На этот раз ветер выступал не единственным провожатым. Дворецкий, недвижимый, словно статуя, и даже холодный ветер и близость палача не могли пробить маску вышколенного слуги.
Маску, которая приросла к коже и заменила лицо.
Прямо, как у меня.
С утра, на городской площади скорбным голосом объявили о кончине баронессы.
От апоплексического удара.
Объявлен траур. Безутешный барон неделю не будет показываться подданным.
К обеду, народ начал подтягиваться на площадь — поглядеть на казнь браконьеров. Какое-никакое, а — зрелище. Все лучше, чем ничего.
Сейчас действо, небось, в разгаре.
Или закончилось.
Челнок, который должен был доставить меня на орбиту, гостеприимно опустил трап.
— Прощайте, — я двинулся к нему.
— До свидания, приезжайте к нам… еще…
Нет, все таки инстинкты слуги выше здравого смысла.
— Непременно!
А чего! Следует быть вежливым. Даже палачу. Особенно — палачу.
«ПРЕДВОДИТЕЛЬ И ГУСИ
Наш Предводитель рос весёлым, шаловливым мальчиком. Не мало за ним водилось проказ. Как и многие мальчишки, любил он подразнить гусей. Вооружится прутиком и крадётся к гусенятам, щиплющим траву на крутом берегу реки. Заметив его, папа-гусак грозно загогочет, мамы-гусыни разволнуются, зашипят. Гусенята с писком под их защиту. А Предводитель, наделав переполох, скатывается с обрыва, довольный своим удальством.
Но даром ему это баловство не прошло.
Возвращался он однажды из молитвенного дома. Предводитель в пять лет уже выучился грамоте и много читал. Жрец любил Предводителя и подбирал ему множество самых разных книжек и свитков.
Идёт Предводитель гордый-прегордый, что ему доверили дорогие свитки со всякими мудростями.
И вдруг на пути знакомые гуси…
— Ага-га-га! — угрожающе проговорил гусак, оглядывая своего врага с головы до ног. И, наверное, заметил, что у него руки заняты и нет в них страшноватого прута. Малыш невольно попятился.
— Ш-шали-шшь, не уйдё-шшь! — прошипел гусак, раскрылился и прямо на Предводителя. А гусыни вытянули шеи и целятся ущипнуть с боков, чтобы отвадить озорника от гусенят.
Беда. И самому страшно, и свитки жалко. Нельзя бросить, чтобы схватить палку да отбиться. Растреплются, испачкаются…
Прижав к груди свою ношу покрепче, Предводитель упал на спину и давай отбиваться ногами. Гуси его клювами и крыльями, а он их носками и пятками. Крик, гогот, пыль столбом!
Изрядно Предводителю досталось, но выглядел он победителем — ещё бы, все свитки спас, вот они целы-невредимы.
— Драка с гусями, что может быть глупей? — вместо похвалы, пожурил его жрец. — Зачем ты это затеял, ведь ты умный мальчик. А умные с глупыми не связываются понапрасну!»
— Так, так, клянусь Арамаздом Великим, хорошее дело затеяли! И вдвойне милее оно моему мягкому сердцу, ибо касается и милостивого Предводителя — да продляться светлые дни его, да упрочится власть его, да покроется язвами и коростой кожа врагов его, и милого нашему мягкому сердцу названного брата моего, достославного Михры.
Вождь Гуюк восседал на низком стуле, широким сиденьем и высокой спинкой схожим с троном. Резьба и позолота изделия укрепляли ассоциации. Как и Предводителю, ему было около шестидесяти лет, впрочем, с развитием современной гериатрии визуально проявления старости останавливались где-то в этом временном периоде. Затканная золотыми драконами шелковая безрукавка обтягивала объемное пузцо вождя. Вместе с маджентовыми шальварами и зеленой шапкой с пучком разноцветных перьев, он походил на светофор, неизвестно зачем забравшийся на трон и разговаривающий.