На одном берегу, том, на котором оказались и мы с Са-хунем, толпились придворные. Стая тропических попугаев лопнула бы от зависти, узри это сборище модников.
Я отметил, что присутствующие женщины отличались преклонным возрастом и… не особенной красотой. Это и понятно — в зале только одна императрица, никто и ничто не должно затмевать величие ее божественности.
С одного берега «реки» на второй перекинулся узкий мостик. Два человека с трудом бы разминулись на нем.
Если разобраться — мудрое и оригинальное решение. В случае опасности, нападающие лишены возможности атаковать многочисленной группой. Неширокий рубеж вполне способен удержать один человек. Непродолжительное время, но как раз достаточное для ретировки с поля боя охраняемого монарха.
Оригинальное и мудрое решение для… средневековья — того времени, когда возводился дворец и — соответственно — зал для аудиенций.
Сейчас есть бластеры, есть пистолеты, в конце концов, для которых ни мостики, ни водоем не являются преградой. Хотя… раньше были луки, метательные ножи…
На противоположном берегу, на золотом (естественно) возвышении, на золотом (естественно) троне, в окружении охраны, восседала она — ее Несравненное Величество Милостивая, Благодетельная, Главная, Охраняемая, Глубокая, Ясная, Величавая, Верная, Долголетняя, Чтимая, Высочайшая, Мудрая, Возвышенная, Лучезарная, Божественная Императрица Цзинь.
На обстановку кабинета я не обратил внимания, потому что было не на что обращать.
Это потом, со временем, если останется у власти, слуга народа обзаведется старинными вещами, дорогими побрякушками ручной работы и, конечно же, собственными слугами.
Пока мой взгляд бездумно скользил по серым стенам, пока не встретился с взглядом Высшего Слуги.
Именно взглядом. Не знаю как у кого, за давностью лет, множественностью заданий, внешность, даже лица покидают мою память, но не взгляд! Я помню глаза каждого казнимого мной… или мне кажется, что помню.
Глаза Высшего Слуги были глазами усталого, очень усталого человека.
— Слуга Палач прибыл! — громко, словно танцмейстер на балу, возвестил Ха-сунь.
И взгляд, глаза Высшего Слуги изменились. В них что-то вспыхнуло. Что-то новое, пока непонятное мне. В любом случае — усталость ушла.
Ее Несравненное Величество Императрица Цзинь была маленькой янцзынкой средних лет.
Любая другая женщина подобной комплекции затерялась бы в обилии шелковых тканей, укутывающих миниатюрную фигурку, из которых выглядывало кукольное личико с жирно нарисованными бровями и сложной прической. Любая, но не императрица Цзинь. От женщины, от этой хрупкой маленькой фигурки веяло такой властностью, такой силой, что я невольно пошатнулся от удара материй, которые не принято относить к материальному миру.
Женщина сделал знак рукой. Малопонятный мне, но весьма известный Са-хуню, ибо мой провожатый молча подтолкнул меня к мостику.
Никто не докладывал, никто не выкрикивал мое имя. О моем прибытии, как и о нашем продвижении, императрица уже знала.
Я дошел до водоема, пересек его, оказавшись на противоположном берегу.
Кажется, император Янцзыня считается потомком богов и соответственно — божеством. Во многих мифах, религиях материальный мир от духовного отделяет река. Выходит, пересекая водную преграду, я не только приближаюсь к правителю, я еще ступаю в мир духов, приобщаюсь, так сказать, к сакральному…
— Ты палач.
Голос у императрицы оказался на редкость писклявый, противный. Этим голосом она правила страной, оглашала свою волю и этим же голосом выносила приговоры. Несомненно, для подданных, он был подобен раскатам грома.
— А где прошлый делся? Тот, который прилетал до тебя?
— Умер.
— Вот как. Итак, палач, для тебя есть работа!
— Итак, палач, для тебя есть работа!
И голоса, два голоса, разделенные годами, — писклявый женский и усталый мужской, слились в один. Присоединились к сонму других голосов на разных планетах, разных наречиях, произносящих одну и ту же фразу. Слова, как и построение, как и интонации могут разниться, оставляя неизменной суть. Работа для палача. А значит — очередной жизни в скором времени надлежит оборваться. Не из-за болезни или старости, не по собственному желанию, а исключительно желаниями и прихотями вот этого существа, что сидит сейчас передо мной, существа, которое тоже смертно, но которое считает себя вправе распоряжаться жизнями других существ. Которое ставит силу желания, или торжество закона выше человеческой жизни. Может, оно право. Может — нет. Я всего лишь палач. Подобные мысли неизвестны молодости, но с приближением заветного рубежа в тридцать лет, как и с увеличением количества жертв, все больше одолевают неспокойную голову.