Грех, совершенный однажды, дает о себе знать.
Убийство тоже грех.
Страшный грех.
Вкусив его, особенно чувствуя безнаказанность, трудно удержаться от соблазна. Многие проблемы, разногласия можно решить переговорами, но это иногда длительный, порою — мучительный процесс. А можно проще, быстрее и почти без мук. Нет человека — нет проблемы. Убить тяжело только в первый раз, второй — легче, даже такое сакральное действо, как лишение жизни, превращается в рутину. Кому, как не мне, знать это.
Именно поэтому для первой казни молодым палачам подбирают отъявленных негодяев — маньяков, серийных убийц.
Совет заботится о нас.
Как может.
Женщина смотрела на меня с вызовом.
Я знал о ней все.
Слабое подобие гордости билось во взгляде узницы.
Она была виновна.
По всем статьям.
И самое главное — повторись подобное, сложись обстоятельства, займи звезды исходную позицию, без колебаний повторила бы это. Она и сейчас надеялась. Военные базы, где-то на юге, сторонники — они собирают армию, а когда придут — она зальет улицы столицы, реки планеты кровью, она вычистит заразу, выбьет любое вольнодумие из умов подданных.
Я помотал головой, отгоняя чужие мысли.
Планы мести — один кровавее другого роились в голове бывшей императрицы. Даже сейчас, перед лицом смерти, она перебирала их. Она не могла поверить, что она — она! Умрет.
Думала ли эта женщина, тогда, три года назад, принимая меня во дворце, что смотрит в глаза будущему своему убийце.
Думал ли я? Впрочем — я палач и подобные перипетии вполне реальны для моей профессии.
Она виновна.
По всем статьям.
Он был виновен.
Долго вынашиваемое, вполне осознанное, тщательно спланированное убийство. Хотя — судя по результатам — недостаточно тщательно. Но убийство состоялось, пусть и не того человека, которого желал обвиняемый, пусть не им лично, однако, не будь его — и девушка-выпускница осталась бы жива.
Убийство всегда убийство, даже совершаемое из самых благих побуждений. Хотя, что для одного благо — для другого смерть, а большинство не всегда право.
Жалел ли он о содеянном? Жалел, но только в той части, в которой не довелось довести начатое до конца.
Повторил бы свой поступок, сложись обстоятельства подобным же образом? Не задумываясь.
Сознавал ли, что, наряду с императрицей, погибли бы многие, большей частью невинные жертвы? Сознавал, но он лишал жизни себя, что ему до жизней многих.
Я также видел, убеждая себя, что делает это во благо других, не меньшей мотивацией, служило и собственное тщеславие. Так сказать — след в истории. Глупец. Что покойнику до того, что думают о нем люди.
Или… есть разница…
Он был виновен.
Он был убийцей.
Он был готов снова убивать.
Убийца должен понести наказание.
— Как вы хотите, чтобы она умерла?
Я снова стоял в кабинете Высшего Слуги, или как его там.
Он меня ждал, с нетерпением, хоть и тщательно скрывал свое состояние, но я, в конце концов — телепат. Он выслушал приговор с кажущейся беспристрастностью, но не для телепата. Он знал ответ на мой вопрос, давно знал, но тянул время, делая вид, что обдумывает.
— Знаете… мы — молодая власть, столько дел, как-то еще не определились с… касательно…
— Ничего, скоро определитесь.
— Что вы говорите?
— Не берите в голову, это так, о своем. Итак, какой способ казни предпочитает новая власть?
— Я предпочитаю… — неожиданно глаза, усталые глаза налились кровью. Перемена была неожиданна, даже для меня — телепата. Передо мной словно стоял другой человек. — Это ведь ты был тогда, три года назад! Ты, да!
— Ну… да…
— Имеются особые указания, касательно способа лишения жизни?
Са-хунь стоял передо мной, он только что выслушал приговор и был весьма доволен результатом.
— Ну… я, право, не знаю… на Янцзыне издавна существует обычай — государственным преступникам льют в глотку расплавленное олово…
В голосе проступили заискивающие нотки, и мне стало противно.
— Я — палач, а не садист!
— Да, да, конечно, те времена давно в прошлом, Янцзынь — высококультурная и цивилизованная планета.
— Тогда помилуйте его!
— Кого?
— Парня, заключенного.
— Ха-ха-ха, — он счел это шуткой, хоть я совсем не шутил, — вы же понимаете, такая неслыханная жалость, такое проявление милосердия, вызовет некоторые э-э-э… волнения в среде придворных… аристократии… ну и вообще…
— Конечно, я понимаю.