Никто из нас никогда не видел, чтоб М. Н. писал что-нибудь. Только один раз он поставил меня под березу и написал меня и березу до того прекрасно, что теперь ни с чем не могу сравнить. Вдруг он перестал писать и позвал меня. - Смотри, хорошо? Прекрасно было, и я, и береза, а неба не было. - Почему неба нет? - спросил я. - Вот из-за неба-то все и остановилось, - ответил он, - смотри, какое оно прекрасное, и я не осмелился: как это я такое прекрасное и буду мазать белилами. После того он приписал мне в рот папиросу, пустил дым, и потом из этого дыма стали складываться облака и закрыли и меня, и березу. - Что же это такое? - А вот небо это у меня и там: какая гадость у меня тут и как прекрасно там.
Некоторые в городе говорили: - Какой он художник, если ничего не пишет? И смеялись: - Чудак! Другие говорили: - Он замечательный колорист, его ближайшие товарищи и друзья - Репин, Васнецов, Маковский. Третьи говорили, что на чердаке дома под замком хранится его большая замечательная картина «Фауст». Четвертые -что никакого Фауста нет, и не художник он, и что уж какой тут Репин: просто чудак, и что у них это в роду: брат Петр кулинар и думает только о еде, Валентин наездник, Владимир музыкант для себя, Михаил художник для себя.
И вдруг весь город был потрясен необычайным событием: в город приехал Репин и направился прямо в баню 353
к Горшкову, так он прожил несколько дней, написал портрет Михаила Николаевича и уехал. Тогда все бросились в баню смотреть портрет, и я тоже, конечно..
Прошли десятки лет, среди которых был год, когда мне кто-то сказал: Горшков умер. И после этого слуха прошло еще много лет. Я пришел в Тенишевский зал в Ленинграде на лекцию Чуковского о Некрасове. Не помню, то ли я рано пришел, то ли запоздал лектор, но вышел значительный промежуток времени между моим приходом в зал и началом лекции. - Смотрите, - сказали мне, - вот и Репин идет. Я стал у стены, Репин прошел мимо меня и сел в первом ряду. Это был старичок худенький, небольшого росту.
Я один раз слышал его выступление на большом съезде художников, и его манера говорить поразила меня и на всю жизнь вдохновила. Он говорил не как ораторы говорят для отвлеченной аудитории, а как говорит кто-нибудь для семьи своей или друзей дома. Мы все время речи Репина, очень смелой, освобождались от условностей, становились большой семьей почитателей искусства, людьми родственно-связанными своим служением общему делу.
С тех пор Репин, конечно, постарел, подсох, но все же это был Репин, мне вспомнилась его речь, и вдруг захотелось мне перекинуться с ним двумя-тремя фразами.
- Как бы мне с ним познакомиться? - спросил я.
- С Репиным! да разве можно знакомиться с Репиным, у него и незнакомые все знакомые. Подойдите просто к нему и приветствуйте.
- Здравствуйте, Илья Ефимович, - сказал я, подсаживаясь к Репину.
- Здравствуйте, милый мой, - ответил тот, - что это вас давно не видно? Откуда вы приехали?
Тут я соврал: - Из Ельца приехал Илья Ефимович.
- Из Ельца! Ну, рассказывайте, как там живопись в соборе, не чернеет? Только пойдемте в буфет чай пить - успеем, пока Чуковский начнет.
Так я познакомился с Репиным и сел с ним за чай как совершенно и хорошо знакомый свой человек. Правда, он не знал моего имени, не знал, чем я занимаюсь. Но в общении с ним это меня не смущало, казалось, будто это все личное мое неважно, а самое главное, общее, входящее в каждого человека, составляющее как бы всего человека, он знал, и это одно было важно и для него, и для меня.
Я рассказал ему о живописи в соборе, который он реставрировал. О елецких купцах, о елецкой муке, о блинах, и так мало-помалу подошел к его другу Михаилу Николаевичу Горшкову.
- Талантливый он был художник? - спросил я. Он немного подумал, поморщился.
- Нет! - сказал он решительно.
Потом еще подумал, вдруг весь встрепенулся, сразу помолодел и еще решительней сказал:
- Да, но он был гениальный!
После того раздался звонок, и мы, не торопясь, пошли на Чуковского.
С тех пор прошло много лет. Нет Репина, жизнь вся изменилась до того, что иной раз ляжешь спать - и не можешь заснуть. Без предисловия написать о прошлом невозможно. Я все время думал про себя, что я молод, не старею и никогда старым не буду. И удивительней всего, и сейчас так внутри себя, а со стороны - дедушка! Нечего делать!
7 Ноября. Выехал в 8 ч. и успели до начала демонстрации выбраться из Москвы.