Читаю газету о комитете безопасности, о мире во всем мире и думаю об атомной бомбе. Вижу, на сцену выходят актеры и говорят о мире всего мира, а под сценой черти засели с атомной бомбой.
10 Февраля. Выборы.
С 10 утра мы были на выборах, а после тут же на Кузнецкой
перешли к ранней обедне. Впервые на выборах я понял, что это не какая-то комедия для заграницы, а серьезнейшее государственное дело, содержащее в себе перепись всего населения, плюс, пожалуй, и присягу. В этот раз собственно от выборов осталась только графа, в которой избирателю предлагается подчеркнуть своего кандидата. Но подчеркивать было некого, потому что кандидат в бюллетене один: на голубом Вавилов, на белом Булганин. Благодаря этому не нужен был конверт (какая экономия!) не нужна и кабинка: уединяться-то незачем. Но кабинки все же были для желающих, вернее, для формы. Вокруг чистота, порядок, вежливое обращение, украшения,
44
радио, разодетая молодежь. И так вся страна, 1/6 часть мира в один день, празднуя и поздравляя друг друга, проходит перед урнами. Вспомнишь старинное царское управление с его народом-сфинксом и сравнишь с этим - куда девался этот сфинкс?
И все-таки сфинкс существует. Мы об это говорили, когда выходили из церкви: ведь никто же не понимал, что он делал, ни большевики, ни их противники, одни говорили неправильно одно, другие - другое, но делали все одно и то же им неведомое, и вышло из этого для всех неожиданное.
Я был рад услышать от Ляли мою старинную мысль о том, что «пустыня» наша не в стороне где-то, куда надо идти и все бросать, что есть и что было, а тут, возле себя. Вот эти хотя бы выборы, от которых не уклонится ни один человек, - разве это не есть самая настоящая, самая суровая пустыня, и разве спасающийся в этой пустыне человек не святее того, кто спасался в обыкновенной физической пустыне в песке и камнях?
Жених. Один из планов повести должен выразить ту мысль, что все эти люди (Раттай, Елена Конст., Map. Вас. и друг.: человек с громкоговорителем) говорили одно (ругали большевиков), но имея в виду свой какой-то обычный идеал добра, делали как раз то, чего хотели большевики (такие интеллигенты, как Удинцев, Замошкин).
И пусть Зина тоже, как и сестра ее Катя, родит (мне пришло это в голову, глядя на Богородицу). Жених вместо Америки идет на фронт, на смерть. И Зина отдается ему такому, и через это показать, почему и рождаемое будет свято. А у Кати будет обыкновенное рождаемое.
11 Февраля. Переживается суровая речь Сталина: и после такой-то войны, таких-то страданий, такой победы все те же пятилетки, все те же колхозы и гонка вооружения (в намеке на умножение научных институтов). Ни одного ласкового слова хотя бы для детей... Но видно по детям («Кирюша празднует»), что им и не нужно слов, радость жизни
45
у них включена в самую жизнь (Кирюша наверху топает так, что штукатурка падает). Не им это, а нам, старикам, хочется ласкового слова, именно слова, а не пряника из ширпотреба.
Милые старички! выкиньте из головы это баловство, вспомните отцов, добровольно уходивших в суровую пустыню, молитвами которых вы и теперь существуете. Вот она! сама пустыня пришла к вам, станьте босыми ногами, голыми коленками на камень и терпите, закаляя кость на камне и дух свой в душе. Разве это не в вашей воле?
Сущность этой критики, этого ворчанья действительно состоит в потребности ласкового слова, утешения. До того критиковали своих, что ждали от немцев ласкового слова. Показал бы немец! - Ясно? -Нет, опять хочется ласкового слова. - Забудь это, вспомни грех свой -и на камушек!
[A.M. Коноплянцеву]
- Ты, мой друг, не смущайся тем, что в душе ждал немца, а тебе потом дали медаль за доблестный труд по борьбе с ним. Тот же воображаемый тобой немец ничего общего не имел с действительным: твой немец был просто именем свойственного человеку идеала разумного порядка или просто добра.
Ты не один - миллионы людей, презирая ведущих начальников, не понимая лозунгов их политики, делали лучшее только потому, что во всякое время, на всяком месте стремились к нему. И сколько мальчиков из крестьян, втайне желая прихода «немца» (лучшего), шли на войну и там, узнавая действительного немца, отдавали жизнь свою за борьбу с ним за родину (истинное свое лучшее).
И ты, мой друг, свое пораженчество не вменяй себе в особенный личный грех: нет в этом греха именно потому, что тут не было ничего личного, таких, как ты, были миллионы, если же кто знал правду и вел к тому, что вышло - к победе, тому, живому - счастье и честь, а кто умер - слава и память.