Вот бы в таком состоянии хорошо бы описать свою жизнь...
Вижу ясно теперь, что моя мать, купеческая дочь, в дворянском имении жила как живое сухопутное
457
существо, брошенное в жизнь, как в воду, с единственным священным заветом: «Плыви!». Она плыла по завету и вдруг умерла, так и не увидев берега.
Есть и во мне эта наследственная тревога о береге. Мать просто наивно плыла, я, просто наивно плывя, ждал берега.
И вот это смутное стремление к берегу, понимаемое как чувство природы, привлекло ко мне читателей: он куда-то плывет, давайте за ним!
Сейчас малообразованная советская интеллигенция (критики, администраторы литературы и т. п.) понимают меня как выходца из высоких кругов искусства прежних времен. Они ужасно ошибаются, я выходец из той же самой полуобразованной, плохо воспитанной русской интеллигенции, какую они сами теперь представляют. Ядро истории, двигаясь по пути своего назначения, ввело весь этот метательный конгломерат в какую-то иную атмосферу, и вот он засветился весь, как огромный хвост кометы. Я представляю собой светящуюся пылинку этого хвоста. Да, я плоть от плоти этой кометы, разметавшей свой хвост вокруг всего земного шара.
Мое первое чувство какого-то далекого прекрасного берега я познал в виноградном саду на Кавказе.
Моя «прекрасная дама» явилась мне тогда при чтении «Frau» Бебеля как «женщина будущего». Из этого чувства выросло мое буйство, стремление к социальной катастрофе, к писательству, к народной женщине язычества (Ефр. Павл.) и, наконец, к Ляле. Этот романтизм разночинства таится в каждом разночинце. Почему я так и ненавижу <1 вымарано>, что узнаю в нем свою же частицу кометного хвоста, но частицу не страдающую, как я, а обрадованную и довольную всем этим мрачным светом кометы.
Вчера на ходу, раздумывая о Жене, Ляле, Зине, понял их как выразителей избирательной силы, образующей в мужчине идеал. Этой силой действует каждая девушка,
458
реализующая этот идеал в ребенке. Но такие, как Женя, Ляля, Зина, не хотят закончить силу своего избрания одним ребенком. Нет! им мало и двух, и трех, и ста, и тысячи. Их избирательная сила уходит в бесконечность. Они удовлетворяют себя тем, что реализуют свое избрание приводом избранного в церковь и тем самым рождают Христа. Зина, Женя, Ляля – это все богородицы с большим или меньшим правом на это положение.
И это настоящие христианки, не желающие, как еврейки, как язычницы, рождать частное с верой в то, что из него когда-нибудь сложится Целое и Мессия придет. Он уже существует, этот Мессия: Он пришел. Вот почему этих женщин отталкивало от себя исчезновение себя в действии слепой половой силы: отталкивание, отрицание физического мужа, родства, родственника и даже положения физической матери. Если же в силу сцепления фактов жизни такой девушке придется сделаться женой и матерью (Женя при совокуплении прямо лишилась сознания), то рожденное дитя само по себе не является звеном цепи, подводящей нас к Мессии, а явлением Богочеловека, обреченного на страдание. И брак у них есть форма Голгофы, и рождение детей есть осуществление распятия, и радость есть радость страдания.
Наша новая жизнь возражает против христианства, обрекающего человека на страдание, принимаются все меры к тому, чтобы отвести людей от вида страдания (страданий так много, что я, сберегая себя, при всяких катастрофах на улице отвожу глаза).
Возражение таит в себе правду, но понимания нет. Мне лично нужно приблизиться к этому пониманию через женщину: кончить тем, чем я начал, «женщиной будущего».
Ляля отличается от всех христианок тем, что она от культа страдания хочет двигаться к чему-то вроде свободы, праздника духа.
NB. Итак, история революции разночинства двигалась от идеала «женщины будущего» до идеала «мать-героиня». Посмотрим!
459
29 Марта. Чувствую по себе, что за городом в полях под снегом вода, что ручьи находят уже себе путь к реке, и понемногу лед поднимается. Машина в ремонте, я не могу там это видеть, но, может быть, тем сильнее это я чувствую здесь в себе.
На субботу 5-го Апреля приглашен в школу в Рублеве, где меня чтут. Буду устраивать там звено нашего Общества охраны [природы].