Человек в обществе должен расти, согласно своей природе, быть самим собой и единственным, как на дереве каждый лист отличается от другого листа. Но в каждом листе есть нечто общее с другими, и эта общность или общественность перебегает как-то по сучкам, сосудам и образует мощь ствола и единство всего дерева.
Противоречие: по начальной мысли природа есть родник талантов, по следующей – источник общественности.
Выходит, что природа есть все, но чем же отличается от нее человек, «царь»?
' Человек как царь природы, весь человек – ствол дерева.
Человек задан в природе как держава единая, его движение, его рост, его борьба за единство.
Оправдание государства как ствола дерева и служащих его как сосудов...
Чувствую, что и сейчас уже здесь душа очищается от Москвы.
Муза Пришвина от хулигана мальчишки получила удар кирпичом. Раиса, прижав к груди собачку, прошла по всей деревне с истерическим криком обезумевшей матери, с резкими криками в сторону «мужиков» и хваленого русского народа: «Хваленый русский народ, скоты!» и т. п. Последняя борьба интеллигенции с мужиками в Дунине.
Разговор с Мартыновым о политике и на тему о том, что делать тому, кто приготовился отдать жизнь за общество и теперь, когда война взяла столько этих жизней, вынуждается
556
фактом мирного строительства предстать перед этим обществом как личность, как фактор творчества.
<Приписка: Когда войдешь в Эрмитаж или в Лувр, то Третьяковская галерея становится чем-то маленьким, какой-то мерой великого на свой аршин. Вот современное чувство, а было раньше, наверно, иначе.>
15 Июня. Очень тепло, жарко и влажно от недавних дождей. Поднимаются травы, на днях, вчера или третьего дня, желтые цветы начали переделываться в одуванчики.
Мартынов дал мне понять, что мы имеем в обществе перед собой грубый человеческий материал. За границей к обработке этого материала применяются грубейшие средства. Мы хотим быть в отношении их другими. Но ведь растет интеллигенция, для которой эта политграмота («Закон Божий») становится все более невыносимой. Эта двойная бухгалтерия невыносима. Что же делать? Приходится выносить.
NB. Канал как путь к единству природы и человека, и Бога (образ дерева: листья как творческие личности, ствол как единство всех, рост как движение к Богу).
Мой путь был, как у нас было теперь до войны, путь жертвы: идеалом было отдать себя для общества. Смущенным я жил в Германии после тюрьмы, до Парижа. И тут эту мечту – отдаться – перенес на Ину*.
Оказалось, что женщина сама ищет, чтобы кто-нибудь взял ее «в жертву», и так вышло, что две жертвы друг у друга просили своего поглощения: костер просил у Авраама огня, как Авраам просил [огня] у Бога, и Он ему ответил зарей.
Так вот теперь это состояние жертвы, просящей огня, стало не удовлетворяющим всех; как будто Авраам, увидав эти сырые поленья, не захотел для них просить у Бога
* Ина - имя главной героини автобиографического романа Пришвина «Кащеева цепь», прототипом которой стала Варя Измалкова.
557
огня – не захотел и отвернулся. И каждое сырое полено задумалось, как быть ему теперь, чтобы стать достойным костра для жертвы Авраамовой.
Вот именно это чувство своей личной недостойности костра Авраамова заставило меня взяться за личное дело...
Самое главное, самое необыкновенное в моей жизни было, что я, рядовой, необразованный, претенциозный русский парень, мог выйти из состояния жертвы для общего дела и подготовиться к той заре, которая зажигает костер Авраамовой жертвы.
Если не забылось, то в Евангелии выражена любовь так: «нет большей любви, как отдать душу свою за други своя». Но мы все сейчас чувствуем, что это не вся мораль, что этого теперь мало.
И вот пришло время – хочу жертвовать собой, но сырые поленья моего костра такие сырые, что явись сам Авраам и помолись, так и то не взошла бы заря, от которой когда-то загорались жертвенные костры.
Друг мой! просуши сначала свои поленья, а потом подходи к жертвеннику.
16 Июня. Дунино. Ляля уехала в Москву со случайной машиной.
В одиночестве хорошо читалась работа.
Вечером ужасно болтал у Мартынова.
Ночью шел дождь и гремела гроза.
17 Июня. Дунино. «Миссия писателя сливается с миссией журналиста, который стал теперь – особенно во Франции – отбросом интеллигенции» (Повель).
Диалектика преломляется в голове простого человека в том смысле, что вечного ничего нет, вечно только мгновение своей личной жизни, и его надо ловить.