21 Июня. Дунино. Царственное утро после грозы и дождя. В лесной тени нашел последние пышно расцветшие ландыши.
564
Приехал Ваня проститься со мной (получил место шофера на родине). Я сейчас же его простил, дал ему всякие рекомендации и послал на машине за Лялей. Завтра рано он их привезет. Пишет Ляля, что теща слаба. И вот все-таки она ее везет! Причина сложная, и думаю, что Ляля в конце концов делает правильно: верю ей, радуюсь и горжусь в себе тому, что верю...
– Вы почему же сами не поехали за тещей? – спросил Василий Ив. (столяр).
– Слаба она очень, – ответил я, – мало ли что в дороге бывает, в ямку попадешь, встряхнешь, а с ней что-нибудь случится плохое.
– И скажут: нарочно! – заметил Вас. Ив.
Я ничего не мог возразить, потому что теща в народе существо недоброе, а лично Нат. Арк. он никогда не видал и отношений наших не знает.
Раиса дописывала мой портрет одна, без модели. Я подвинул стол под лампу, постелил чистую скатерть, поставил букетик ландышей, принес из других комнат стулья, симметрично расставил. Стало очень хорошо, и гостей своих я мог теперь встречать спокойно. Раиса сделала последний мазок, села к столу и зарыдала.
С ней было почти то же, когда она заканчивала Лялин портрет. Тогда она говорила, что чувствует себя опозоренной, брошенной на проезжей дороге.
Теперь я спросил: – Почему? – Она сквозь рыдания ответила: – Из-за скатерти, что вы стелете, ждете, что вы уютный человек...
Вероятно, она по отцу тоскует, и что ее личная семья не вполне соответствует тому чувству гармонии, какая у нее была когда-то, у единственной дочери, с отцом и матерью... В том и другом случае при конце работы, при последнем мазке является чувство невозвратимой утраты или позора бытия.
Вот как движутся женщины в творчестве.
Обедал у Мартынова Ивана Андреевича. Он честный коммунист, не имеющий в совести своей (отчасти тоже,
565
может быть, и от страха) права открыто высказывать <вымарано: свои сомнения> Но само его симпатичное внимание при выслушивании сомнений моих в области литературы показывает, что сомнения в нем существуют. Я их хорошо понимаю, этих коммунистов, привлеченных к литературной работе: они в литературе как телята, привязанные на колах экономики («usher liegt schone grime Weide»* – вспомнилось из «Фауста»).
Мартынов спросил меня, кого из писателей я теперь считаю ведущим...
– Я сейчас, – ответил я, – делаю последние усилия сказать свое слово погромче, чтобы меня и глухие услышали. Мне некогда смотреть по сторонам, разбираться в том, кто ведет, кого ведут. На вопрос ваш, кого я считаю ведущим, отвечаю: себя.
А надо бы так ответить:
– Видите ли, Иван Андреевич, я еще юношей, комсомольцем XIX века, переживал этот детский вопрос, переходил этот первый овраг сознания, имя которому «почему?». На вопросы юношеской души о любви, о семье, героизме, романтизме, поэзии мне был дан ответ:
– Все это надстройки экономического базиса, ищи во всем экономику.
Смысл этого требования только теперь делается ясным: всем людям в борьбе за существование свойственно первичное непреодолимое [стремление] к материалам питания, к этому «экономическому материализму», и весь люд, если захватишь в свои руки весь его хлеб, может быть обращен в материал на перековку разрозненных индивидуумов, сословий, каст, классов в единого всего человека, в общество, где каждый будет за всех и все за каждого. Создание идеи «экономического базиса» произошло, вероятно, на почве подмены законов духовных личности (веры) законами знания (как делал Базаров: человек умрет,