587
хвоинка. Знаю, что случайно запуталась хвоинка, а скорее всего, паук наверху, создавая себе путь, выпускал паутину, чтобы она оттягивала нить...
К «Царю»: Предпоследняя глава. Солнечный луч в лесу на острове разделял все живое: светолюбивые потянулись к лучу и оставались в нем, перемещаясь с ним, как двигалось солнце, а тенелюбивые прятались в тени, одним радость был свет, другим – тень. Как только луч света согрел корни дерева, выступающие на поверхность земли, на это теплое место выползли три маленькие ящерицы, северные наследники древних гигантов. Когда солнце стало склоняться и солнечное пятно, малиновое на темной коре, стало подниматься выше, светолюбивые наследники древних гигантов стали подниматься, чувствуя тепло, вверх. NB. Кончить: началась ночная жизнь. Ночь для всех: победа тьмы. Зайцы обрадовались, летучие мыши, сова. Но человек на острове наследник разума всего соединенного человека. Костер... и опять как солнце рождало всю жизнь на острове: светолюбивые стали подвигаться к огню человека, и огни глаз животных засверкали в кустах. И маленькие ящерицы, наследники древних гигантских [ящеров], утратив солнце из вида, почуяв тепло, стали спускаться к огню человека, и огонь человека им стал как солнце. И маленький царь природы, получивший дары от солнца, герой, ты, овладевши, поклонись своим предкам.
Рано утром привезли части из Москвы, пришли шоферы, принялись за работу. С утра до ночи работали, но машина у них не пошла.
Посетил меня Вас. Вас. Казин с женой Анной Ивановной. Приехал монахообразный пчеловод К.С. Родионов.
14 Июля. Постоянство в погоде. Черника поспела. Мята цветет. Огурцы цветут, горох и картофель. Хорошо купался.
Утром в лесу увидел, молодая белка спиралью спускалась по дереву и другая, а на другом дереве еще две,
588
и там дальше вверху, и на самой высоте тоже листва шевелилась.
Я замер на месте, и одна маленькая, задрав хвостик, как большая, чувствуя мою близость, замерла. Вот, подумал я, пришел бы охотник и грохнул... ведь это ужас' Но только я-то ведь сам охотник и могу себе ясно представить, что охотнику и можно и нужно греметь и стрелять и что это ничуть ему не мешает тоже в неохотничье время расположиться для мирного поэтического наблюдения зверьков. Так вот у нас и с политиками в литературной среде: громыхают они – и пусть! незаметно потихоньку надо от них отойти, авось, придет время, и им тоже захочется пописать, и тогда они тоже бросят громыхать и стрелять.
15 Июля. Вчера вечер был холодный, ясный и крепкий. Утро вышло безоблачное...
Два человека рядом – монахообразный К.С. Родионов (мать Трубецкая) и бывший электромонтер, потом директор издательства «Академия», теперь инвалид войны Мартынов Иван Андреевич. Мартынов – это капля воды на листике в утренний час перед тем, как солнцу взойти: еще немного, и капелька под горячим лучом испарится и войдет в состав туманов, образующих изменчивые формы облаков. Мартынов – это капля рабочей воды на земле, воды, в слитности своей образующей силу, размывающую камень и намывающую нам плодородную землю. Монах Родионов в состоянии радости освобождения радуется жизни всей вместе, в то же время обособляясь и отходя от людей. Мартынов живет будущим, для людей, принимая на себя бремя и муку настоящего. Девизом его должно быть: «Нет выше любви, как ежели кто душу свою отдаст за други своя». А девизом у Родионова: «Дух веет, где хочет».
Ляля представилась мне как актриса, бессознательно разыгрывающая передо мной, как перед своей признательной публикой, любовь; актрисой, которая в свою игру поверила, как в действительность. Ее любовь – это пьеса, где она то
589
царица, то нищенка, где она, в сущности, все она, и она, и она. У нее как у женщины нет детей, нет ремесла. Но если бы у нее были дети, они бы не удовлетворили ее, и всякий муж, особенно верный, был бы кем-то при ней. Меня, свою «публику», она долго переживала и, мне кажется, теперь подходит к концу, потому что начинает понимать, что мое положение есть мое, а не ее, что служебным своим положением в отношении меня и моего творчества она не удовлетворится.
Актриса! но она актриса, которая все делает, чтобы роль ее стала жизнью («слово плоть бысть»), а в конце концов, если смотреть со стороны, ищет новой публики, перед которой она бы снова и снова могла играть свою пьесу и черпать из публики веру в возможность воплощения игры своей в жизнь.
А может быть, и я в этой любви тоже был только актером, и мы действительно любили друг друга тем, что вместе в двух ролях на старости играли пьесу о любви Ромео и Джульетты. Но что делать, если последний акт этой пьесы подходит к концу? Что делать, если мы перед Богом над собой и людьми перед собой честно и самозабвенно играли мистерию любви, но играть всегда невозможно, и последний акт неминуемо должен тоже окончиться?