154
личности на существующее и уже осужденное рабство. Так мы и продолжали (мама: Как я мужика любила!) до тех пор, пока необходимость создать новое государство и защитить его (война) сделала невозможным свое личное чувство свободы отображать в простом человеке. Наше чувство личности повисло в воздухе, и единственным зеркалом его стал Христос.
Ни удивляться, ни обижаться, однако, тут не следует. Надо только помнить, что вызывая коня свободы (личность), вызываешь вместе с тем всегда и барьер, через который твой конь будет перескакивать: умел... умей и... (как это говорится?). И последний самый страшный барьер - это смерть, и последнее усилие - это скачок через смерть.
17 Мая. День начался легким светлым облачком, смягчающим солнечный свет. Очень тепло уже третий день.
Брожу весь день между липами, и вдруг вспомнилось Хрущеве: там был тоже такой легкий для дыхания воздух. С тех пор я не дышал таким воздухом. Бедный Михаил! Всю жизнь в болотах скитался и думал, будто лучше и нет ничего.
А часы золотые? Тоже всю жизнь в руках не держал и как обрадовался.
А Ляля? Вообще ничего никогда у меня настоящего, как у всех, не было.
А мать-то моя! Та даже и умерла, не испытав женской любви.
Да и вся Россия такая жила в бедности, не думая о том, что где-то лучше живут и нам бы можно тоже...
Потешились вы над монахами, над этим «фольклором», но только помните, не будь их - не было бы у нас Пушкина, Достоевского, Толстого, Тургенева, Гоголя, и что распространяя теперь в народе этих классиков, вы действуете, как миссионеры православной культуры.
155
Вера без дел мертва, а любовь? Дело любви - это дети, но если не дети? Если не дети, то все: всякое дело на свете должно быть делом любви. Так вот и сочинения Тургенева были делом его любви. (При чтении «Записок охотника».)
18 Мая. Вчера на ночь пошли майские жуки. Утром первое, что бросилось в глаза - это липа одевается.
Роскошные, самые роскошные дни. Люди наши бродят, как пьяные мухи.
Сегодня у нас голубой туман. Зеленой видится только близкая первая кулига* леса, а вторая подальше голубая, как облако, и оттуда к нам в два-три голоса летит неустанное «ку-ку». Семь березок у нас на дворе вместе срослись внизу и так все вместе выросли и состарились.
Меня кормили, за мной ходили, убирали, почитали - и все было так, что ты сиди и пиши. Так нет же! Как только мне стало очень хорошо жить, я стал искать себе заботу, высматривать, выспрашивать и, наконец, нашел себе полуразваленную дачу, купил, истратил все свои деньги и стал ремонтировать: забота бесконечная. И все это похоже на «а он мятежный ищет бури, как будто в буре есть покой».
То же самое помнится, когда после великих мучений с большими приключениями невеста моя, наконец-то, сдалась и написала родителям письмо о том, что она замуж выходит, и вручила мне это письмо, как паспорт к родителям, я вдруг похолодел и все мое очарование рухнуло; если бы она не догадалась... разорвала письмо и воздвигла новое препятствие такое, что я всю жизнь не мог его преодолеть.
Не очевидно ли, что сущность жизни есть борьба, и радость жизни есть торжество победителя. Если же радость дается без борьбы, готовая, как невеста моя, как покой белого паруса, как счастье писать в доме отдыха, то мы сами
*Кулига - здесь: участок леса, поляна в лесу.
156 вызываем препятствия. Вот именно только на этой основе я и купил себе этот дом на реке и столько взял хлопот на себя...
В темном ельнике там и тут, как зеленое пламя, вспыхнули березки, осинки, рябиновые и всякие лиственные кусты.
Свобода, наверно, не обман, свобода скорее всего есть вызов на борьбу. Это стремление к свободе заложено самой природой в душу самца, а в мире человека в душу героя. Величайший герой вызывает на бой самую смерть и побеждает ее, перешагнув через собственную смерть.
Мне так ясна сейчас моя работа: Куприяныч (не Данилыч) - это дух свободы, исчезающий в лесу туманом. Сквозь туман слышится хохот гугая (филина). Дальнейшая борьба с природой, покорение зверей, превращение плавины в корабль есть образ борьбы всего человечества за свободу.
А может быть, есть путь иной к свободе, чем дерзновенный вызов героя. Мудрец, не объявляя свободы, берется покорно нести то бремя, которое ему завещали отцы. Таковы у нас Тушин толстовский, Максим Максимыч у Лермонтова, «акушеры» у Маркса. Все это, однако, действительно не больше как социальная поправка (временная) к сущности героя.