268
“бюрократизм” (почитайте “Слабое сердце”). А что мы делаем? У всех оказалось — слабое сердце. Мы стали писать, заготовили тетради, чернила,— жизнь манила нас, любимая женщина появилась, друзья... и, напугались! Бросили, не дописав и первой тетради,— и какой-нибудь сукин сын Юлиан Мастикович, через сто лет, разведет скорбно руками и не поймет, с чего это Всеволод Иванов и иже с ним, сами себе сказали — “лоб”! Да не через сто лет скажет, раньше — только дай ему, скоту, волю. Воля, впрочем, дана, но он ее еще упражняет пока не на нас.
20. [II]. Суббота.
Исправил статью для “Гудка” об Украине267. Легкая оттепель. Опять шум в голове. Гулял,— купил английско-русский словарь для Тани. Книг нет.
Вечером заехал Бажан. Он, не сегодня-завтра, улетает в Харьков. Сильно встревожен — “как-то они мне в глаза посмотрят? Наверно, им неприятно, и приятно. Да и что "это" такое?” Приглашал к себе. Сказал, что в речи Геббельса, о которой упоминается в сегодняшних газетах, нет ни слова о Гитлере, и что американские газеты пишут, будто Гитлера не то убили, не то он сошел с ума. Наверное, вздор.
— Тревожимся, когда два дня нет хорошего “последнего] часу”. Ночью,— пожалуйста,— и хороший “последний час”: наши взяли Красноград, Павлоград, т.е. подкатились к Днепропетровску и Полтаве! Ну, что ж проделать за три месяца путь от Волги до Днепра — приятно и лестно. Правда, за три месяца же немцы проделали путь от Вислы до Москва-реки, но то — были немцы, надо понять! Нонешний немец, слава богу, уже не тот.— Читал Бергсона — беллетристика, недаром он хвалит художников.
21. [II]. Воскресенье.
Месяц назад отправил письмо Сталину. Ответа, конечно, нет. Но, вот прошел месяц, и я думаю — правильно сделал, что написал. Не то, что я жду каких-то благ (хотя, разумеется, ждал, как и всякий бы на моем месте), но надо было высказаться, отмахнуться от романа, отделаться от крайне неприятного ощущения, что надо мной посмеялись. Особенно людей упрекать не стоит, мы, чаще всего, сами лепим ту маску, над которой люди смеются, все же погоревать над будущим не осуществившимся, каковым явля-
269
ется роман, и полезно, и нужно и нельзя без этого. После града дождь. После дождя трава. А в траве цветы.
Вчера иду по Петровке. Ну, как всегда, мрачная черная толпа. Мокрый снег под ногами, и вообще похоже, что идешь по какой-то первой, к сожалению очень длинной, площадке темной лестницы. Да и небо над тобой словно за тем матово-волнистым стеклом, что вставляют в уборных международных вагонов. У магазина стоит пожилая и голодная женщина. Через грудь, по сильно поношенному пальто, ягдташ-сумка, в нее ей надо бы класть деньги: ибо она продает “массовые песни”. Песни, видимо, из тех, которые никому не нужны,— слова и музыка собраны по несколько штук под одну бандерольку, на которой и напечатано — “Массовые песни”. А масса идет мимо и не смотрит на женщину. Впереди меня идут — военный, без погон еще, и мальчик лет десяти. Мальчик рассказывает военному, как ему дают 400 грамм хлеба: “А когда и не вся норма,— отец работает по 16 часов, придет — ну и ему отдадут!” — “А ты?” — Мальчик взрослым голосом отвечает: “А я что ж, не понимаю, я понимаю”, т.е.— он не требует. Военный, как раз в это время, поравнялся с женщиной, прислонившейся к стене. Бандерольки — синенькие, не закрывают красных букв названий лежащих на крошечной витриночке — лестнице поставленной на салазки... Военный, прочтя, сказал:
— Хоть тресни, а пой песни.
...Я получил повестку — явиться к военному комиссару 24-го, как раз в день моего рождения. Приходит дочь — Маня: принесла повестку — ее мобилизуют в ФЗО.
Статья Корнейчука перепечатана в “Известиях”. И там же, почти слово в слово с “Правдой”, фельетон о речи Геббельса. Упоминаются 10 пунктов-вопросов, поставленных Геббельсом штурмовикам. О них говорит Микола Бажан. Может, правда и то, что Геббельс не упоминал о Гитлере — и неспроста?
В голове — шум и трескотня. Пересиливаю себя и пишу статью для “Гудка”. Однако же — не кончить. Лучше попробую завтра утром — осталось 4 страницы.
22. [II]. Понедельник.
Выходил в Союз и Воен[ный] комиссариат — бумажки “броня”. Ветеринарный фельдшер убеждал комиссара мобилизовать его, не давать отсрочки. Комиссар сказал: