28. [II]. Воскресенье.
Звонили из Ташкента. Наши выезжают 11-го. Стало быть, приедут недели через три.— Миша Левин видел генерала Рокоссовского, который осматривал противовоздушные обороны Москвы. Оный генерал командует, говорят, Западным фронтом. Дай бог, чтоб ныне он уже не защищал Москву, а гнал немцев прочь.
Сыро — оттепель. Прошел пять кварталов, почувствовал слабость и вернулся. Читал стихи Фета, Достоевского, Келлермана и кончил Бальзаком, а дрожжи внутри бродят да бродят. Уже пятый месяц в Москве. Кроме десятка статей ничего не сделано,— а живу! Со стороны подумать — легкая жизнь, бельведер какой-то, а просто, жизнь, как река, дает колено.
1 марта. Понедельник.
Аркадий, знакомый студент Татьяны, получил с фронта письмо от одной своей знакомой, тоже студентки. Она вышла замуж в Москве. Родила. То ли не понравился муж, то ли ребенок, как бы то ни было, она, добровольно, ушла на фонт. Здесь пришлось ей перевязывать раненного немцами ребенка. Она вспомнила своего,
275
пожалела и поклялась... казалось б,— вернувшись, воспитать как подобает ребенка, сделать его честным, добрым... Совсем другое! Она поклялась убить десять немцев. Убила четырех. А тут и ее убили.
Приходила О. Д. Форш. Повторила свои рассказы о внучке, которая спрашивает,— трех лет,— о боге... и старуха очень рада этому обстоятельству (а, небось, сама и научила, не замечая того), восхищалась “Дядюшкиным сном” в МХАТ272, ругала М.Шагинян за то, что та “от абстракции” всех считает дураками и всех учит — заставляет перебирать картошку — “вместе с Караваи-хой273 делает карьеру — дамы патронессы, плакали, когда их принимали в партию, а перебирать картошку надо идти 2 км за город, я отказалась, вот бы мне на два года бесхлопотной жизни, я бы написала все, что знаю, никогда не летала, перед смертью — полетать, качки боюсь, вас очень люблю, люблю бывать у вас, в поезде ехать одной страшно, Екатерина Павловна рассказывала: утащили два чемодана, утащат последнее”. Вот так и говорит, делая ротик, как колечко — от молодости осталось кокетство. И говорит так правомочно, как будто от всей литературы... “Но, кто может похвастаться тем, что его поняли? Все мы умираем непонятыми. Это давно сказано устами женщин и авторов” (Бальзак — “История тринадцати”).— Николай Владимирович написал просьбу в “Известия” о выдаче артиллерийскому Училищу, где учится Борис, его приемный сын, бумаги. Курсанты пишут чернилами в исписанные до того карандашом тетрадки, или же карандашом в тетрадки, исписанные чернилами. А то и того нет. Для получения бумаги Борису обещали дать отпуск в Москву.
Вычитанная пословица: “Мир с ума сойдет — на цепь не посадишь”.
2. [III]. Вторник.
Из старых записей (которые выбросил): 1. Я иду мимо пивной. Бранятся двое пьяных баб. Одна другой кричит: “Ах, ты, гондола!” 2. На мосту. Впереди меня идут мужчина с женщиной. Он говорит ей: “Конечно, он хороший. Но, ведь физически он тебя обеспечить не может”.
Оттуда же: Еланская (актриса МХАТ), говоря со мной о “Любови Яровой” (Господи, рифма!), сказала: — “Роль плохая. Не знаю, что мне сейчас играть: то ли любовь к мужу, то ли нена-
276
висть, то ли что другое. Играть надо одно”. Замечание очень правильное.
Иду по Тверской. На углу, против Моссовета, стоят Ливанов, с заспанным лицом и желтыми (от грима) бровями, Кончаловский в бобрах и улыбающийся. Кончаловский говорит, указывая на Моссовет:
— Не пойму я никак, была на нем крыша?.. Ливанов говорит:
— Если вас волнует только эта одна проблема, я могу вас успокоить. Крыша была, но ее разобрали перед войной, так как решили надстраивать два этажа. Мы еще волновались: портят здание...
И мы все захохотали. Мимо идут женщины строгие, в ватных штанах, с лопатами на плечах. Тащат кто что может на плече. На ногах — “коты”. Лица сплошь немытые. И ко всему — сверкают золотые погоны командиров, как обещание — чем кончится война.
Заговорили о поляках. Нонче напечатана декларация польского правительства к нам, малоуважительный ответ на нее. Ливанов сказал:
— Тут взрослые не могут договориться, а тут еще дети, “под ноги лезут”. Говорю:
— До свидания, братья.
А Петр Петрович Кончаловский (так можно сказать только в двадцать лет):
— Подождите, Вс[еволод] В[ячеславович], постоим еще. Так приятно, оказывается, стоять на улице.