Татьяне, в ин-радио, сказали:
— Вот, не хотите ли быть редактором?
— А в чем мои обязанности?
— Будете получать от переводчиков материал, сверять его с оригиналом и класть в папки,— с почтением — для передачи вышестоящим.
— Это канцелярская работа, при чем же тут редактура? Обиделись:
— Но ведь вы можете перепутать и за это будете отвечать.
6. [III]. Суббота.
Написал две статьи: о Гастелло и о партизанах276. Устал, лег спать и спал три часа.
7. [III]. Воскресенье.
Отдыхал. Ходил к Пешковым, на блины. Дочки Надежды Алексеевны мечтают быть киноактрисами. Трауберг277, кинорежиссер, весь начиненный иностранными сюжетами рассказов и романов, равно как и группой жестов: Бестер Китон, 10 минут раздевающийся в купальной кабинке, 2 ордена. Какой вздор!
Взяли Гжатск.— Сталин — маршал.
Моя статья не могла быть напечатанной в “Известиях”, потому что не нашли начальника партизанского штаба, который должен дать визу.
280
— “Не странно ли, что Англия нам плохо помогает?”
— “Как плохо? Англия, на германские деньги, вооружает Турцию против России”.
Судьба германских генералов все еще волнует интеллигенцию. Говорят, они живут под Москвой, в санатории, “хорошо питаются”, имеют библиотеку, кино. Наши создают несколько ударных армий, которые пойдут на Берлин.
8. [III]. Понедельник.
Телеграммы: наши откладывают выезд — заболел Комка “легкой формой желтухи”. Вот не везет парню! Ну, мы, естественно, огорчились. Без детей скучно и даже бессмысленно.
Пьесы, которые у меня возникают, всегда, вначале, выливаются в заглавие. Пусть позже я его переменю, пусть оно однодневно даже, все равно заглавие всегда тесно сливается с замыслом. Сегодня, наоборот. Придумал пьесу, но заглавия нет и я о нем, что удивительней всего, и не думаю. Видимо, неприятность, полученную мной от прошлых пьес, совсем желаю выпустить. Это сочинение без номера. Думаю почему-то, что напишу ее быстро. Несомненно одно,— героизм ее навеян посещением дома Гастелло и завода “Динамо”. Вы, конечно, можете сказать,— а где же ваша теория, что писатель должен видеть мало? Но, в том-то и дело, отвечу я, что ведь видел я именно мало. Разве я говорю, что для того, чтобы быть художником, надо ослепнуть?
В “Правде” статья под названием “Свободная Польша”.
Взглянув на нее, я подумал — опять с поляками лаемся. Оказывается другое. Новая польская газета, которую, надо думать, редактирует Ванда Василевская278. Газета направлена против тех панов, что шумят в Лондоне, и какой-то пан Грош, купленный нами не за грош, а за копейку,— кричит, что Польша не нуждается в Западной Украине и Западной Белоруссии. Событие шито не только белыми, но и сверкающе белыми нитками. Я, грешный, думаю, что этой газетой мы угрожаем Англии, заявляя, что “подпишем мир с Германией, устроим буфер из Польши”.
По улице Горького ведет женщина пегую, тощую корову с лохматой шерстью и маленьким выменем. Впереди ребенок тащит санки. По бокам санок — две козы. Ребенку тащить трудно — там лежат какие-то мешки. Мать подталкивает мешки палкой. С разных сторон сходятся на тротуаре, неподалеку от шествия, две жен-
281
щины. Одна в шинели, шапке-ушанке, в сапогах. Другая, в беличьей шубке, меховом капоре и в длинных, хлюпающих, резиновых ботиках цвета табака. Обе смотрят на шествие и обе улыбаются. А та ведет и ведет корову...
Нельзя, разумеется, в рассказе написать: “Кепка цвета проса, рассыпанного по грязи”. Это трудно усвоить. Но, тем не менее, я сегодня видел такую.
Легкий морозец. Облачно. Сквозь этот сопливый цвет облаков все же пробивается весеннее солнце, город “уподобляя мужу мудру” (Матвей).
Вечером зашли Михайлов и Никулин. Последний сообщил ошеломляющую новость — арестован Каплер, известный сценарист, лауреат Сталинской премии. Будто бы он ухаживал за дочерью Иосифа Виссарионовича, написал ей объяснение в любви, а затем это же объяснение, слегка переделав — от имени какого-то лейтенанта, напечатал в “Правде”. Дочка сообщила будто бы отцу. Невероятность этой причины в том, что вышеупомянутое сочинение он напечатал чуть ли не в октябре прошлого года279. Затем разговор перешел в “международные сферы”. Англия ухитрилась поссорить нас с Америкой. Американцы бранят нас, и за приказ Сталина, и за каких-то двух шпиков-евреев, и за то, что мы мало им кланяемся, сволочи! И еще требуют, чтобы мы воевали с Японией! В Ростове и Харькове остались по два, по три еврея. Один уцелел лишь потому, что превратился в церковного старосту. Немцы всех уничтожили. Мы привыкли к ужасам, но этот ужас все же нельзя вынести. А в Америке, извольте видеть, ужасаются тому, что у нас убили каких-то двух шпионов-евреев. Скорее всего, они боятся, что мы заключим сепаратный мир и получим Польшу,— им так хочется устроить буфер!