Взята Сычевка. Наши приближаются к Вязьме. С другой стороны,— как сообщил Михайлов со слов английского радио,— немцы взяли Славянск, Краматорскую, Лозовую и в некоторых местах вышли на Донец. Наши об этом молчат. Газеты по-прежнему полны приказами.
9. [III]. Вторник.
Окончил рассказ “Честь знамени”. Получилось что-то очень длинно — 25 страниц и, боюсь, скучно.
282
10. [III]. Среда.
Дуня утром пришла и передала, что “говорили в 6 часов, будто наши города, опять, отдали”. И, в сердце похолодело. К 12,— у меня сидела Пельсон из “Литературы и искусства” и я что-то ей говорил о своей предполагаемой пьесе и “Сокровищах А.Македонского”, для Бокса,— принесли газеты. Так и есть. Контрнаступление немцев. Отданы — Лозовая, Краматорская... немцы рвутся к Харькову. Дивизии немцы привезли из Зап. Европы,— намек на союзничков. А что ж тут намекать? Нужно яростно ругаться!.. Словом, сообщение крайне прискорбное, указывающее то, что у немцев сил достаточно, и они нас могут бить и бить... Но, нашим дурачкам в канцеляриях ума никакими ударами не вобьешь!
Выбирал из “Проспекта Ильича” отрывок для “Вечерней Москвы”. Экземпляр этот был в “Новом мире” и на нем пометки редактора Щербины, ужасно злобные. Даже теперь, спустя два месяца после возвращения романа, я рассердился. Что же творилось |бы со мной, если бы я прочел их тогда? Ну и слава богу, что не развернул рукописи. Сохранил здоровье,— хранить его особой нужды, судя по сводкам,— нет, но все же тратить на какого-нибудь озлобленного дурака, тоже бессмысленно. Главное удивительно то, что он читал роман как личное оскорбление ему. Полицейский в ангельской одежде!
Иду по Москворецкому мосту. Навстречу, вижу, идет Виктор Финк. Прошлый раз, когда мы с ним встретились был теплый день. Финк в шапке. Я сказал, что же вы в шапке? А он мне, смеясь, что не всякий имеет возможность щеголять в немецкой фетровой шляпе. Сейчас я вспомнил этот разговор, так как Финк опять шел в шапке. Я снял шляпу и отвесил поклон по-испански, широко взмахнув шляпой в воздухе и коснувшись ею земли — словом, как полагается.
Но это был не Виктор Финк, а совсем незнакомый дядя. Глядя на его лицо, я понял, что значит фраза: “Окаменел от изумления”. Пьесу подумал назвать “Надя”, но, кажется, плохо280? Сделал наброски.
Вечером сообщили о взятии города Белый в Смоленской области. Наши ребятки, должно быть, идут прямо по лесам и болотам к Смоленску.
Всякий, кто хочет получить власть, должен унизить прошлое
283
своего предшественника, которое, мол, потому было плохим, что не существовало у власти его, объясняющего жизнь! Будущее предстоит великолепное, потому что налицо — он, объясняющий. Если же это будущее, как оно и бывает всегда, окажется плохим, объясняющий всегда может свалить неудачу на своих врагов. Написаны сотни, тысячи книг о том, каким способом людям стать хорошими, а о том, как им стать плохими, руководств почти нет. И, тем не менее, люди гораздо искусней в зле, чем в добре. Кончится все это тем, что людям надоедят книги и они переменят значки,— способ изложения своих мыслей,— думая, что они меняют головы. И тогда все пойдет сначала... За эти мысли дураки назовут меня пессимистом; умные — глупцом; счастливые — слепцом; а несчастные — оптимистом, тогда как я только дитя, которое долго не становится на ноги.
Сегодня Таня должна получить разрешение, чтобы Маню, мою дочку, освободили из ФЗО. Маня потрясена. Пятнадцатилетние — курят, ругаются матом. Тут же, вместе с детьми, на заводе работают уголовники из тюрьмы. Их кормят вместе, но пища такая — она не избалована пищей! — что она есть не в состоянии. Не хотели освобождать, пока не позвонили начальнику московского управления. Завтра Маня получит документы.