— Чадаев, Чадаев, Наши чада голодают...
Вчера пришел Лазарь Шмидт. Это был очень важный и очень честный редактор журнала “Прожектор”. Он ходил и осуждал многое, так как ему казалось, что люди не живут по линейке. Позже, его трахнуло, но он не бросил своей важности. А теперь он служит писарем в Хлебопекарной команде. И держится он, как пожилой писарь, который страшно озабочен непорядками у себя. Он рассказывал о хлебопеках,— и было это утомительно до безобразия. Тамара старалась скрыть зевоту, я скучал нестерпимо. Лазарь жил и способен жить отраженным светом,— а какой же свет в хлебопекарне?
18. [V]. Вторник.
Копали огород, садили, говорили о мозолях, купались. Дни жаркие, безоблачные. Где-то постреливают — не то учатся, не то зенитки. Событий никаких, кроме того, что хранившиеся на складе после пожара остатки моих книг числом 40,— кем-то утащены. Сохранилась гравюра XVIII, начала XIX,— “Баня”,— я ее хотел было подарить Горькому, да не успел, хотел другому, у кого была хорошая баня,— тоже помер; теперь эта единственная из всех уцелевших после пожара.
Вчера начался дождь. Сегодня холодно так, что в пиджаке не согреешься. Сидим, закрыв окна, читаем Горького: превосходный писатель, широко размахивается, по-богатырски, а валит кустар-
310
ник, ибо воюет не с дремучим лесом,— куда заглянуть боится — как бы не заблудиться! — ас парком. И затем, странное отношение к России,— будто он знает больше, чем она. И, вообще, гордыня неимоверная. Раньше мне нравились воспоминания его, а теперь они кажутся лапшой. Рассказы куда лучше, хотя система образов очень однообразна, а сентенции невыносимы. И все же человек великий — и дай нам бог побольше таких! Я не встречал другого, кто бы с такой верой верил в невозможное: возможность перестроить мир и человека. Впрочем, вера тем и вера, чтоб верить в невероятное.
1944 год
Так кончился мой дневник в 1943 году. Прошел год... ныне опять май 21... раскрыл дневник случайно... Вчера Поликарпов, теперешний секретарь Союза предложил мне снова поехать к генералу Ковпаку, Герою Советского Союза, украинскому партизану. Я говорю “снова”, потому, что месяц с лишком тому назад, уже было предложение поехать: со стороны Союза и “Совинформбюро”. Я пошел в “Информбюро”, договорились подписать договор,— а затем, как это часто случается со мной, все словно утонуло. Я хотел было уже поехать в Казахстан, но раздумал,— а Поликарпов не настаивал.
К тому же начал писать роман “Сокровища А.Македонского”. Мне давно хочется написать приключенческий роман в новом стиле, соединив приключения, психологизм и некоторые размышления философского характера,— насколько, конечно, для меня возможно. И еще изрядную порцию красивых пейзажей. Так как у меня,— после задушения в течение войны трех моих пьес и одно-го313 романа, нет никакой надежды, что этот роман будет напечатан, я пишу больше для своего удовольствия. Герой — профессор физики Огородников: современный Фауст, человек с гордыней и пытливостью; в гипотезах, ему кажется, что он понял весь мир и может управлять атомами, а пытливость тянет его к работе, думает он также, что способен управлять людьми — софистика поповская, так как это сын дьячка, хвастливо говорящий, что он “учен на медные деньги, а учит на золотые”. Он — материалистичен; тогда как соперник его — некий “маг”, составитель гороскопов Н.Пурке — тоже материалист, по-своему.
311
22 мая.
Позавчера и вчера в газетах появились крупные фотографии маршала Тито и предс. Югославского вече д-ра Рабиса. Сегодня — интервью Тито с требованием, чтоб союзники признали его за законное правительство. Одновременно в газетах выпады против Болгарии. Надо полагать, или мы требуем признания Тито или оттягиваем болгарские войска на наши границы. Все волнуются и спрашивают: в чем дело? И одновременно — ждем второго фронта. Но, вообще Москва спокойная, огородников больше, чем в прошлом году. Изредка идут теплые дожди, зелень хлынула — если не будет заморозков — урожай.
Утром, согласно уговору, позвонил Поликарпову — относительно поездки к ген. Ковпаку, уговориться точно. Он сказал, что “немного попозже”, что сейчас уезжает в “Совинформбюро” и сам позвонит мне. А я, судя по его сухому тону, подумал — не возражает ли вообще кто-нибудь в Совинформбюро, из людей повыше, против моей поездки, если не против написания книги о Ковпаке вообще? Ну, посмотрим. У меня не так уж много охоты — напишем еще одну книгу, которую не напечатают.
Вчера — обширный спор между Тамарой и ее невесткой, Марочкой. Невестка, 35 лет, стала профессором английского языка, не занималась раньше этим языком. Муж ее, брат Тамары,— неудачник. Он тоже — 40 лет, сдал дипломную работу на инженера. Работал в промкооперации,— и неплохо, но, к несчастью, попал под суд и хотя был оправдан, все же получил травму: служить ему инженером не хочется. Поработал он в какой-то проектной конторе,— ушел. Тамара, через знакомых, достала ему хорошее место на заводе — отказался. Был донором; содержал собаку, а теперь решил быть художником. Пишет натюрморт. Учит его какой-то спившийся художник С.Киров; я, шутя, называю его “Киров с нами” — учит за еду: скармливают этому художнику овсянку, которую получают для собаки ихней... Надеется научиться, “писать для продажи натюрморты, два в месяц, а остальное время писать для себя”,— так говорит Марочка, которой нравится мысль, что ее муж будет художником, что она ему так помогает,— впрочем, кажется, это не мешает ей, 50-лет, иметь любовником какого-то профессора... Тамара настаивала на том, чтоб брат стал снова инженером. Он же доказывал, что инженеры мало зарабатывают, а затем сознался — его мечта: жить в лесу, в избушке, и только будучи художником, он сможет осуществить эту мечту.