Спрашивает у меня:
— Вы из Москвы? Были на других фронтах?
— Нет. Меня специально послали к вам. Ему, видимо, приятно.
— Мне много пишут. Прислал мальчик из Ленинграда письмо: “Поспорил с мамой, мама — за Рокоссовского, а я за вас. Не проиграйте! Не подведите”. Я ответил, что не подведу.— И он смеется, показывая боковые верхние зубы.— Мне много пишут. Просят тетрадки, обувь. Я посылаю. Я сам вскрываю все письма.— Он говорит о своей семье.— Давно, два месяца не видел, младшая — учится в пятом, и тоже требует с меня. У нас с нею договор. Две дочери, вторая учится в школе, в девятом классе.
Он ничего не спрашивает, а ждет вопросов. Спросили о Крымской конференции: о фильме, который мы видели сегодня.
Берет белую трубку: “Идите через болото. Лаву. Противник в пункте 1 — батальон, 2 — два батальона. А, вы? Идете на него с половинными силами. А надо послать два полка, усилив их артиллерией. Они бьют на восемнадцать километров”.— Затем он объясняет: “Это средний командир. Одними усами не победишь”. Он переходит к описанию другого:
319
— От него все старались избавиться. Есть такие люди, на которых другие, высшие, сваливают все неудачи. Его снимали несколько раз. Я приехал к нему и говорю: “Я буду говорить прямо, как солдат. Что с вами? Почему вас отовсюду снимали?” Он отвечает: — “И сам не понимаю”.— Я пробыл у него на КП весь день. Вижу, командует хорошо. Я уехал. Теперь, я его представил на звание генерал-полковника и Героя Советского Союза.
Разговор переходит на охоту. Он — коренастый, такого же роста, как и я, или Славин317, но приземистый:
— Весной охота плохая,— говорит он, смеясь.— Утка ученая, ее стреляли уже не раз. Осенью — утки глупы. Я убил восемь кабанов, по два каждый раз. Сделали окорока, закоптили. Отправил в Москву знакомым, пальчики оближешь,— особенно хороши, как закуска. Поляки умеют это делать.
— У союзников в глубину 250 километров все дороги разрушены. Хорошо бы встретиться на западной окраине Берлина. Мы его возьмем. Затем спустимся к Мюнхену.
— Риск — хорош. Но нельзя рисковать без смысла на войне.
Вышли. Голубая тьма. Месяц на ущербе. Разлив. Отсвет на воде. Полузатопленные дамбы. Славин говорил о Халхин-Голе, где маршал начал свою карьеру. Тот хвалит книгу — “Для служебного пользования”. Черепичные крыши, разбитые на квадраты стены домов. Мой зелено-серый дом, куда меня не пускают. Нас сопровождал казах, учившийся в Ташкенте, в сельскохозяйственной школе — “А теперь я солдат, работаю не по специальности”.
27. [III]. Драмбург.
Ездили на склад кожи. Ружья. Очереди немцев. Идут несколько человек, подталкивая колясочку почти детскую, где наложены их вещи. “Некоторые уже улыбаются”. Озеро. Утки. Бьют по ним из штуцера. Движение остановилось. Крюков Владимир Викторович был в бригаде Пархоменко и получил от него перед смертью последние приказания: “Питались от хуторов, обозов не было, что есть на хуторе, то и пища. По хутору ходили люди: и не разберешь — свои это или чужие”.
Маршал любит, чтоб у солдат были щи с макаронами, но длинными. Крюков служил у него пять лет командиром полка в дивизии. “В старой армии о солдате заботились больше, чем теперь
320
иные” — “Я пришел по привычке на кухню. Хотя ходить туда бесполезно. Потребовал суп, съел кусок мяса”.
Они ехали с кухней.— “Смотрим: "Вроде не наши". Ну, я дружку говорю: — "Надо их атаковать". Атаковали. Взяли в плен немцев двенадцать, я — ездовой. Они идут впереди, а мы за ними. Дружка ранили в мягкое, он в лазарете, я отнес ему котлетку. Как иначе, я должен о нем заботиться, иначе назначат другого, а я к этому привык”.
Анекдот о том, как вахмистр обманул корпусного командира. Тот любил суп с перцем, а дивизионный без перца. Суп сделал без перца, но ложки намазал перцем.
Дачные домики современного строительства. Мебель бархатная, как у патриарха. Кино завалено приемниками, и горы ружей.
28/III.
Четырнадцать тысяч километров — по карте. Вчера взяли 14 человек, лейтенант. Монголы. Неказисты, марш по восемь часов, причем в окопах. Сдали на сборный пункт, отдыхают. Погрузили на эшелон 2.500 голов. Обедают в одном конце, в другом — обедают наши. Раздают солдатам ужин, и наши подходят — берут. От всех видов довольствия на 1 апреля отказались. Со своих баз оделим Смоленскую губернию — скотом, всем, чем можно.— Уборная — для немцев и для русских. Разница — сток для мочи.— Освобождено 50.000 советских пленных и граждан.— Охотились за козами, а вышли с белыми флагами немцы.— Комсомолец Сизов ходил по лесу, ему сдалась группа немцев в триста человек. Все вышли по сигналу “тревога”, вплоть до киномеханика. Особенности войны — враг в тылу. Замок Мекензена и сараи для военнопленных. Третья дивизия. Полк взял 2300 пленных немцев, (500 убил) и 5.000 голов крупного рогатого скота.