Боже мой, как все забывается! Вчера получил от Анны Павловны, своей бывшей жены, газетные вырезки. Среди них нашел относящиеся ко времени постановки “Блокады” в Художественном театре. РАПП'у нужно было меня вышибить из МХАТ, ибо зачем ему, действительно, делать из меня всероссийскую “фигуру”. Появляется статья, задача которой как бы и благородная: о возмути-
370
тельности “соавторства” между режиссером и автором. Выясняется, что И.Судаков получал половину процента авторских, потому что я тогда был за границей — “Бронепоезд” Репертком запретил, и Судаков, чтобы спасти положение, внес исправления, требуемые Реперткомом,— я и предложил ему в вознаграждение полпроцента. Разумеется, он не долго отказывался,— да и почему ему отказываться?.. И вот рапповцы пишут, что “Блокада” была поставлена потому, что я дал авторские Судакову, т.е. взятку. Никаких авторских он не получал, да и разговора быть не могло. Скандал получился, имя мое было более или менее скомпрометировано, так же, как и имя И.Судакова,— и в дальнейшем МХАТ моих пьес не принимал... Любопытно будет знать, под каким видом будут теперешние рапповцы оттирать мою пьесу “Главный инженер”? А что будут или уже делают — несомненно... Во всяком случае, чтение вырезок из прошлого навело меня на грустные размышления.
“Молодая гвардия” (Б.С.Евгеньев, редактор книги19) на мой вопрос: когда же выйдут мои “Встречи с М. Горьким”, сказал, что книгу мою взяли в ЦК и вот уже не возвращают месяц. Т.е. другими словами — надежды на издание — мало.
Редактор моего “Избранного”20 в Гослитиздате на мой вопрос: каково его мнение о пьесе “Главный инженер”? (я дал ему ее для включения в книгу),— сказал, что “пьеса ему не нравится, так как там много техницизма”. Иных пороков он в ней не нашел. Но сущность в том, что редактор боится, и,— просит психологизма, а все мои работы от “Бронепоезда” до “Пархоменко” — в промежутке (“Тайное тайных”, рассказы и так далее) — все выбросил! Может быть, потому, что там мало техницизма?
Картина, конечно, мрачная. Но, прошу не забывать, что это картина одного дня и “все проходит”. Пройдет и это. Уже и сейчас хвалят “Блокаду”, когда, казалось бы, обстановка для похвал в мою сторону неподходящая. Меня всегда в таких случаях огорчает одно — невозможность спокойно работать и невозможность написать большущую книгу. А, может быть, и не дано ее мне написать и мне суждена судьба портного Биллингса из Теннесси21?..
Написал немножко автобиографии. Но получается как-то не всерьез.
Да, и действительно. Первая рецензия на мой труд начиналась словами: “Ходит птичка весело по тропинке бедствий”22, и эта тема варьируется вплоть до “При взятии Берлина”23, не говоря уже о “Серапионовых братьях” и тому подобном.
371
28 января, 1947 г. “Подлипки”.
В “Театральном альманахе” № 5, который мне дал прочесть Топорков24, есть огромное исследование Дурылина о Художественном театре в 1917—1945 гг., мне грешному с моим “Бронепоездом” уделено там место весьма почетное. Пьеса объявлена “классической” пьесой советского репертуара. А когда, месяца четыре тому назад, мне понадобилось кое-что исправить в этой классической пьесе и Тамара пошла за экземпляром в Отдел распространения Управления по охране авторских прав (у меня своего экземпляра не нашлось), то оказалось, что на экземплярах, ею принесенных, стоял штамп — “запрещено”. Вот тебе и классическая!
А когда я читал новую свою пьесу “Главный инженер” мхатовцам, то, во-первых, пришла одна десятая приглашенных на чтение, а во-вторых, почти никто ничего не понял, и это непонимание Книппер-Чехова25 выразила очень мило:
— Правда, я плохо слышу, но слушала я, тем не менее, с напряжением,— и ничего не поняла. Какая-то медь, какие-то медные ручки для трамваев... Надо глазами прочесть.
Я не говорю, что “Главный инженер” будет иметь такой же успех, как “Бронепоезд”, скорее всего, что его ототрут под тем или иным предлогом, ибо “Бронепоезд” был тогда даже рапповцам выгоден: я пробивал им дорогу в МХАТ, а теперь какому Фадееву выгодно мое появление на сцене?., я говорю это к тому, что, как там ни крути, а “Бронепоезд” был встречен сухо, и хотя труппа, действительно, была в восторге и меня качали, и зритель хорошо принимал пьесу, но все же ощущение неполноты успеха преследовало меня все время. Наверное, другой кто-нибудь был бы чрезвычайно доволен и таким успехом, но я, по глупости, жаждал славы и,— настоящей, широкой, безусловной,— и так как у меня не было группы, стоял я в одиночестве, то этой безусловности и не было, да и не могло быть. Такая безусловность, к сожалению, приходит после смерти. Платон сказал о Сократе, что Сократ стал истинным красавцем, после того как умер. Для развития человеческого рода такие факты весьма полезны, для развития и укрепления воли талантов тоже, но для развития одинокого таланта это чрезвычайно вредно. Я считаю, например,— и не думаю, чтоб я преувеличивал,— что талант мой едва ли развит на одну десятую... эти девять десятых ходят неизвестно где, как те приглашенные на чтение “Главного инженера”.