372
Живем в “Подлипках”, Доме отдыха, километрах в 25 от Москвы. Вокруг — заводы, а через шоссе, или, как его сторож называет, “шысейку”, за лесочком, целый недостроенный город — “Калининград”. В городе — пятиэтажные дома, но выстроена только одна половина улицы, а другой — нету, на других улицах — отдельные дома. На балконах — сложены дрова и всевозможный мусор, дома грязные, запущенные — была война, и город не успели достроить; да и строили как-то странно: город строился среди бора, и все деревья возле будущих домов вырубили, так что теперь ничего нет, а затем по главной улице насадили липки в виде розг.— Наш Дом отдыха обнесен забором из колючей проволоки, направо и налево — будки, где дежурят сторожа, и если вы идете, от вас требуют пропуск. Но позади нашего дома, метрах в ста,— лес — и никакого забора, а просто начинаются какие-то дачки. Оказывается, забор наведен на две трети, а на остальное не хватило столбов, колючей проволоки и ассигнований.
Не похоже ли это на мою жизнь. Я сижу все время за колючим забором недоверия, а какой-нибудь проходимец, циник и совершенно бессовестный человек В. Катаев где-то рядом — благоденствует, и ему не нужен колючий забор, пропуск и прочее... Будущий исследователь этих листков скажет: “боже мой, какой он, Всеволод Вячеславович, был мизантроп!” Вовсе не так. Я страдал оттого,— что не мог полностью развить свой талант,— и не в своих интересах, сам я в конце концов жил счастливо, а в интересах моей страны — потому что если уж в такой стране, где был Чехов и Достоевский, быть писателем, то надо быть очень хорошим, а для этого полностью развить себя. А развить себя — одному не всегда удается.
Переделал “Пархоменко”. Послал его с ругательной сопроводительной надписью в сторону редактора, который даже не знал, что в 1919—20 году было радио, и ставил вопросительные знаки против моих слов, а все мои сравнения — не одобрил. Я знал, что ему не понравится моя переделка,— после такого письма, но глупости всегда приятно сказать, что она глупость, что я и написал вышеназванному товарищу Воинову. Через день он позвонил Татьяне и сказал, что ему переделка не понравилась, а причины он скажет мне лично. Вероятно, он думает меня огорчить этим. Но я уже привык — из прежних моих работ этот редактор взял “Партизаны”, “Бронепоезд”,— затем — “Пархоменко”, а все, что было посредине,— оказалось непригодным, “в свете новых постановле-
373
ний ЦК”, по его словам. Просто он, как все другие (например, я отдал “Главный инженер” в 7 адресов и в продолжение 2 месяцев ни один из этих адресатов мне не ответил), трусит... я это понимаю, и мне наплевать на них. Очень было огорчительно, если б не напечатали новую вещь, а — старую... подождем. Жаль только причинять убытки Государству,— но что же: опять писать, жаловаться туда, откуда не отвечают, и где, по наущению Фадеева и прочих, поставивших против моей фамилии “птичку” подозрительного типа, ко мне относятся подозрительно и в лучшем случае терпят, потому что и “веревочка сгодится”... писать бесполезно. Хотя, все-таки придется написать, если будут запрещены “Встречи с Максимом Горьким”.
29 января.
Рассказ актера Топоркова: “Не желая губить молодого человека”. Когда-то давно Топорков и несколько его товарищей гастролировали по провинции, играя преимущественно “Царя Федора”. Играли на паях, а было всей труппы человек пять. Не хватало одного актера, такой и встретился им — на роль Годунова что ли. Пригласили. Актер выразил желание играть, но сказал, что на паях не хочет, а требует жалованье. Ему и положили жалованье, и, так как сборы ухудшались, то жалованья не платили. Актер терпел-терпел и ушел из труппы, утащив в залог декорацию Успенского Собора! Огорченные актеры собрались и решили написать письмо в редакцию “Театр и искусство”, где бы актер, утащивший в залог выплаты жалованья Успенский Собор, был бы изобличен. Купили на последние деньги две бутылки водки, уселись за столик в саду. “Ну, как начинать?” — спросил Топорков. Кто-то сказал: “Как начинать. Пиши: уважаемый господин редактор! Не желая губить молодого человека... Но, подожди, выпьем по рюмке”. Выпили. “Что у тебя там написано?” — “Не желая губить молодого человека...” — “Правильно. Ведь это-де безобразие...” И дальше со стороны старого актера следовал рассказ о прежней молодежи и молодежи современной, которой надо дать пример. “Значит, пиши...” — “А, что?” — “Как что? Разве ты не понял? Что у тебя там написано?” — “Не желая губить молодого человека...” — “Верно!” — “Давайте выпьем”.— “Тоже верно”.— Выпили.— “Ну так продолжай”.— “А что?” — “Как что? Надо написать, что такое дружба...” — и второй актер продолжал диалог о дружбе, не