Опять об измене. Кто-то его предавал, кто-то сообщал.
— Мне не везет. Партизанил пять лет. Документов нет. В этой войне — контужен. Теперь получаю 6 руб. 80 коп. пенсии. Сын работает в экспедиции, другой — шофером, дочь замужем, другая — молочница. Учу ребят, ходить трудно, ноги больные. Плотник. Работаю дома, рамы делаю. Почему так? 30 лет работал; вышел из труда — определились. Я-то при чем? Мне ничем не помогают. Хоть бы льгота небольшая; свет, радио, “паечку”, кто-то должен нам помогать. Совсем одиноким помогают, а если есть ребята, то нет. Я вышел из труда. Я — старик, один, мне хватает, а дети уехали, и ему приходится — тут не предусмотрено. Я — гражданскую войну пять лет, а сейчас — три года; вроде и трудно: никто не пособляет. Сыны не помогают. Где там помогать. Отделились, своя у них семья. Забывается. Я учил ее десять лет, да в Улан-Удэ — пять лет. Собираешь, пошлешь, а там отрабатываешь. Темному плохо. Командиров не могу найти. Голова одинока, а раз она не работает, то и не складывается. На темном все видно. Заведешь разговор: “Ты хочешь за мной гнаться? Ведь я тебе и себе завоевывал. Что у вас поселенцы управлять будут? Нам жить вместе. Жить и темному и светлому”. Я шесть лет пастухом был, и мой сын был пастухом; у нас 50% малолеток у бурят росли пастухами; как подросли — “иди, паси!” Вот так и жили мы.
Разговаривал с Блюхером. “Победим”,— говорит. Это в Чите было. В Волочаевской сопке помогли пулеметчики, подвезли им патроны, прямой наводкой били. Второй Благовещенский полк, нас молодых туда определили. Спасск. Там лежит Елизаров, вон с той улицы. Там наши лежат — Пантелеймон Шелапурин, я всех знаю, всех из могилы найду. Много с разных улиц лежат, я их всех помню. Жить, да. Жить-то стало легче, а вот работать-то мне трудно. Лежим, спим, сколь хотим, а раньше — с восхода до захода работай. Ребятишки ни родным не подчиняются, а школе тоже:
437
избаловались. Его чуть задел,— он в сельсовет; он и школе не подчиняется.
Мастер сапожного дела; мастерская (сапоги кожаные, не годятся, белковое — “камусы” — сукно, кожа; голенища намокнут, тяжело, высохнут и не коробятся).
Был в Ерусалиме. Работали. Шоссе проводили. Евангелье выдавали и по-русски. Мне пришлось три войны отбыть.
— А живем рядом. Вот какой туман! Зверь — бог, у бурят. А там — змей — бог. Надо бы выбрать. Кто лучше. Как бога бы поладить?
На холм поднимешься: куды, городище!
— 180 лет под волость, сосна. Крышу меняли, есть Маркове — бор, лес рос на этом месте, кто-то жил сосланный, быка украл,— и сослали. Там ничего пиленого, все топором, еще топором рубили, все обрубили, ни одной. Пахи обрубили, все фасон, не пускают в одну лапу — воздух не проходит, бревно обнимает другое, воздух не проходит холодный и горячий, в три года сгинет. Гонят [нрзб.].
Семейские — из 20 дворов, один уставщик; служба из 25 книг, в [нрзб.] у каждого своя школа, какую принесешь; ни алтарей, ничего нет. Дед рассказывал. Несколько деревень — Кочар, Богуры; достали попа из Москвы, надо попа проверить. Не годен. Не полную обедню [нрзб.] — приняла попа: “давай”.— Вода, чтоб не плеснула, подала напиться. Два-три часа моет посуду. Женятся только на своих.
Две чисто выбеленных комнатки. Мухи. Клеенка, пружинные, “панцирные” кровати, простыни. Горит, потрескивая, печь — единственная лампочка на всю “гостиницу”. Хозяйке в 9 час. вечера надо доить коров, и на вечер она может прийти к 9.30. Две перегородки, плита, умывальник. Рядом — рубят дом, лежит груда мха и стоит телка с лошадью. А вокруг горы, то лесистые, то покрытые полями — точно чаша с зазубренными краями.— Поля пронзительно зеленого подсолнечника с ярко-ярко желтыми кругами, это очень красиво. Комбайны вязнут в грязи или песке. Размытые потоками дороги. Наш спутник Ник. Васильевич — страстный рыболов, он говорит, что здесь можно было наловить рыбу, но “высокая вода”, а уж действительно, вода так высока, что выше и не надо, разве в весеннее половодье. Капает мерно в умывальнике вода, потрескивают дрова в печке. На столе в стакане несколько алых и белых астр, тоже трогательно.
438
30 авг[уста].
Утро. Село, название которого не могу запомнить. Чай. Счет за “[нрзб.]” и дорога на Кр[асный] Чикой. Случайно заехали в бурятское село, когда-то богатое — было 300 дворов — и осмотрели молельню буддийскую, где в двух шкафах, завернутые в выделанные бараньи шкуры и перевязанные цветными шнурами с кистями, хранится 180 томов... Чучело леопарда, клише деревянные для оттисков, будд, статуэтки, завернутые в тряпки, куренье в мешочках, трубы. Село называется “Бурсамон”, в 50 км от Кр[асного] Чикоя. Изображения будд на стенах, оттиски по [нрзб.], наверное, сделана [нрзб.]. Бурят, узнавший, что я бывал в Индии, спросил: