Ленинград? Весь промерзший: стены домов, провода, улицу перегораживают троллейбусы, вагоны трамваев. По бокам улицы идут ватным шагом (у всех от голода опухают ноги), люди с черными лицами.
— Удивительно красивый город! — воскликнул этот эстет, и в Ташкенте не потерявший своего лица: не захотел основать фабрики для приготовления вещей, а отстаивал создание мастерской — художественной.
— Нам не нужна смета на 4 миллиона, мы хотим на 500 рублей. Мы — люди искусства! — сказал он в Совнаркоме. Его жена умерла от голода. Сын тоже:
116
— Кишечник стал тонкий, как бумага, и не задерживал даже каплю пищи.
И рассказав все эти ужасы, добавил:
— Неужели никто не опишет того, как мы страдали? Это был величайший из героизмов — героизм пассивный.
Я сказал, что достаточно написать о Ленинграде мемуары, но ему этого, видимо, показалось мало.
Немцы явно пошли на юг, после взятия Ворошиловграда,— к Полтаве? Не была ли вся история с Воронежем только их демонстрация?
Оказывается, Комка ходил по моим талонам два раза обедать в столовую. На третий раз его выгнали. Когда я рассказал это скульптору Ингалу, он сказал:
— Такого мальчика, за его смелость, надо не гнать, а кормить — бесплатно месяц.
Алянский сказал, что из трех миллионов жителей Ленинграда осталось в живых только 500 тысяч.
23. [VII]. Четверг.
По-видимому, на Дону немцы нанесли нам страшное поражение. Только два дня назад сообщалось об оставлении Ворошиловграда. Сегодня — “бои в районе Новочеркасска”, т.е. за два дня немцы сделали 200 км или более. Кроме того, они вышли к Цимлянской, 200 км от Сталинграда.
Кома и Тамара ушли на автобус, чтобы ехать в Чимган. У Комки улыбка не сходит с лица: рад.
Позвонил Луков: с 20-го в Москве идет “Пархоменко”, в газетах появились сочувственные статьи111. На улице анонс — афиша об “А.Пархоменко”. Телеграмма из Киевской студии — о сцен[арии] “Проспект Ильича”112. Из газеты сегодня просят отрывок.
Сегодня вспомнил, что перед падением Колчака полковник Янчевецкий, в поезде коего “Вперед” и газете такого же названия я работал наборщиком и писал статьи, представил меня к “Георгию третьей степени”113.
24. [VII]. Пятница.
Телеграмма от Юговой114, поздравляющая с успехом “Пархоменко”. Есть фраза — “москвичи в восторге”! Был в Союзе у Джа-
117
нибекова. Похоже на то, что получу пять тысяч рублей уже поти-ражных. Отдал отрывок из романа для “Правды Востока”. Спор по поводу стих[ов] Гафур Гуляма115, тоска по сыну.
Узбекские писатели слишком много пишут о том, что они ожидают обратно своих детей. Это демобилизует.
Я заступился. Меня вежливо выслушали, но спорить не стали. Говорил вчера М.Голодный1'6, что здесь раскрыто несколько националистических организаций, даже среди милиционеров, которые намеренно задерживали дела об антисемитизме. То же самое говорил о пантюркизме — в столовой скульптор Ингал.
Кома, наверное, наслаждается в санатории.
25. [VII]. Суббота.
Разговор с Лежневым, который сидит завешенный ковром в большой комнате. Он рассказывает, как Алимджан хотел “забронировать”, т.е. освободить от мобилизации, одних узбеков. Входит М.Голодный, о котором только что сказал Лежнев: — Ну что с ним сделаешь, он не хочет ехать на фронт, ссылаясь на свою язву желудка, возникшую из-за патологической трусости.— За Голодным идет немец в спортивных штанах, в нашей рубашке, но одетый так, что она выглядит по-немецки. Немца, не помню его фамилии, мобилизовали — он получил “явочную” повестку, где между прочим напечатано, что он должен быть острижен. Немцу 47 лет, в прошлую войну он был обер-лейтенантом т- коммунист. Из-за порока сердца его не взяли даже на всеобуч. Больше всего его почему-то возмущает “острижен”. Он проводит по лысине, открывающей почти весь череп, и говорит:
— Яне буду похож тогда на немца. Как мне работать среди пленных? Про меня могут подумать, что я русский, хорошо говорящий по-немецки.
Его движение означает — у меня немецкий череп и мне будет очень неприятно, если меня сочтут русским. Лежнев звонил военному комиссару и в ЦК,— я бы такого коммуниста в армию не взял...
Позвонил какой-то тип. Сказал, что он сотрудник НКВД и желал бы ознакомиться с рукописью Комаровой117, находящейся у меня. Я спросил — для чего ему нужна эта рукопись? Он ответил неопределенно, что нужно. Тогда я сказал, что я отдам эту рукопись Алимджану, где ее и можно получить. Обедая, я рассказал