Двор. Посередине четырехугольное возвышение из глины — своеобразный диван. Стены забора залеплены конским пометом — лепешками. Такие же лепешки, но только из муки, печет хозяйка. Вечереет. Хозяйка спрашивает озабоченно:
— Когда уйдешь?
Я собственно рад уйти хоть сейчас, но Шестопалу хочется покушать, так как, по-видимому, скоро заколют барана.
— Хозяин велел остаться.
Перед словом “хозяин” все смолкает. Приходит хозяин — уз-
148
бек лет сорока, хмурый, длинноногий, в хаки, с заплатанными штанами, в черной тюбетейке, вышитой паутинкой. Он просит нас убрать рюкзаки:
— Гость будет.
Появляется гость. Сидит в комнате. Все узбеки — с усами и бородками. Едят лепешки, дыни, арбузы, яблоки, мед и масло. Появляются еще двое — один в черном, высокий бритый — хозяйственник! — и второй с бородкой, в тюбетейке. “Хозяйственник” и второй со всеми здороваются за руку — нам же руки не подают. Зная вежливость узбеков, можно понять, что дело плохо.
Так оно и есть.
Напряженное молчание. “Второй” нервно постукивает пальцем по коленям. Все сидим на корточках и едим. Я чувствую напряженность атмосферы и спрашиваю у молодого человека, разливающего чай:
— Вы хорошо говорите по-русски.
— Я три года обучался в Москве,— отвечает молодой человек со стальными зубами.
— Где?
Оказывается, молодой человек — студент Художественного вуза.
— Почему же вы здесь?
— Военкомат взял все мои документы и не выпускает. А в Самарканде,— и со скрытой страстью молодой человек перечисляет, какие вузы в Самарканде.
— Вам надо учиться.
Вступается “хозяйственник”. Он говорит:
— Сейчас не надо учиться. Сейчас надо работать. Шестопал возражает:
— За подписью товарища Сталина и товарища Андреева есть распоряжение — вернуть из армии студентов в университет. Я — сам профессор и знаю это распоряжение.
“Хозяйственнику” ничего не остается, как только одобрить это распоряжение. Шестопал подзывает к себе студента, дает свой адрес. Я обещаю свое содействие САВО. “Хозяйственник” смотрит на мой орден.
Когда студент выходит, “хозяйственник”,— рукояткой кнута! — дотрагивается до колена профессора и говорит строго:
— Когда сюда приехал?
149
— Вчера ночью. На охоту,— тенорком, чувствуя, что дело не ладно, говорит Шестопал.
— Знаешь закон? Кто два дня — три дня живет в селе, должен зарегистрироваться в сельсовете.
— Как же знаю. Время военное, должно быть строго. Но, ведь мы сегодня ночью уходим.
— На одни сутки “охотиться” приезжал,— язвит “хозяйственник”. Я жду, что он потребует документы.
— Да, птица бежит.
Смех.
“Хозяйственник” говорит:
— Напрасно ты с ним говорил, он от нас никуда не уедет. Он родственник Ф.Ходжиева.
— ?
— Ф.Ходжиев родом из Брич-Мулы, отсюда; у него здесь много родственников.
Шестопалу ничего не остается как только поблагодарить.
Видимо, собрание гостей мешает “хозяйственнику” проверить наши документы. Он уходит, не простившись, помахивая плетью. Атмосфера разряжается. “Второй” относится к нам снисходительнее.
Разговор улучшается. Студент [нрзб.] неловкость и — исчез. Мне жаль его, жаль хозяина, который хмуро угощает друзей, заводит граммофон и подает Шестопалу подушки.
В соседней комнате, или вернее на веранде,— женщины. Они приходили вечером, стояли, обнявшись, и причитали, обмениваясь цепью диалогов. Хотя я не понимал слов, но различил явственно, что одни вели причитание, а другие комментировали.
В двенадцать ночи нам захотелось спать. Шестопал переговорил с хозяином. Нас решили положить на часок “брат к брату”, чтобы когда встанет луна, мы могли уйти.
В комнате человек пятнадцать. Все оживленно смеются. Подали суп. Мы ели его из одной миски с соседом, босоногим стариком, лет шестидесяти пяти. Он отрывал от костей куски мяса, клал их передо мной на скатерть,— и я ел. Затем он отпил из миски два глотка и подал мне миску. Я отпил из нее глоток,— и вернул ему. Так мы и обменивались миской, пока не опорожнили ее. И вдруг старик стал читать молитвы. Все,— бригадиры, стахановцы, колхозники подняли руки к лицу и возблагодарили аллаха.
150
4. [X].
Было лунно и очень светло, когда мы вышли от “брата”. Заглянули в дом. Мой сосед — старик все еще сидел на корточках на том же месте,— и все еще ел.
Идем по безмолвной холодной дороге, идем быстро. Небо позади сиреневое, вода в каньоне, возле ущелья, различных переливов темной стали. Хмуро и мрачно.
Пересекли Ходжикент, сворачиваем на мост, расположенный на живописных выветренных скалах из конгломерата. Два куска железа, покрытых бетоном — мост. Ревет река. Перед мостом песчаные отмели.