— Пойдем, сначала, в ресторан, может быть, там достанем.
Пошли в ресторан, пустой, холодный. У дверей стоит пьяный милиционер и громко, матерно, ругает директора, который не дает водки. Столики без скатертей. Свет в одном углу ресторана. Обедают в пальто. Нашли директора, седого, в смокинге, воротничок и манишка проношены до дыр.
— Разрешите познакомиться, Ливанов, народный артист, лауреат. Вс[еволод] Иванов — лауреат... Ваше имя?
— Сергей Иванович.
— Какое хорошее русское лицо! Вы русский и я русский. Мы бьемся с немцами...
— Да, вот двух сыновей подставил...
— Двух сыновей. А самому?
— Самому 75. Четыре войны видал.
— Ай-яй-яй... Я вас в “Стрельне” видел?
— Нет. Я был директором “Яра”. Я вывел в люди Плевицкую, Собинова...
— Ай-яй-яй! Сергей Иванович, дайте водки.
— Водки нет!
И так в продолжение часа. Ливанов хвастался Россией, седыми бровями и голубыми глазами Серг[ея] Ивановича, собой, мной, Худож[ественным] театром, а лакей холодно говорил:
— Водки нет!
Наконец Ливанов сказал:
— Ну, черт с ним. Пойдем к Корнейчуку. Тоже сволочь, но что поделаешь.
— Может не ходить?
Пошли. Получилось черт знает какое хамство. Борис, видимо, считая В.Василевскую за дуру, кинулся к ней с комплиментами — гордость полек, грация, строгость, красота. Где-то он видел ее фото — красивая, с обнаженными руками... Не только слушать, но даже и писать сейчас противно. Ванда Василевская, умница, страшно злилась и перебирала чашки, чайник, кипевший на плитке, ответы ему несложные:
— Но, у нас нет водки.
Ибо Ливанов после каждого комплимента просил водки. Затем он начал хвалить свою жену — “немыслимых польских кровей! —
211
Когда ехали в Париж, то в поезде офицеры встали, услышав ее фамилию. Королева”. Все это становилось невыносимо скучным. Он говорил один все время. Я подошел к нему и сказал:
— Пойдем, Борис! Я знаю, где достать водки.
Он, к удивлению, встал и пошел. Я сбегал в номер и выпросил у Тамары четверть литра. Ливанов выпил и успокоился. Пришел Р.Симонов208, ночующий у Ливанова, седеющий, в цветной жилетке, величественный король, уже снявший грим. Я ушел.
5. [XII]. Суббота.
Скользко. Падает снег. Идти трудно. Я побывал в клубе писателей, съел отвратительный обед, зашел к дочери Мане, но никого там не застал, пошел по книжным магазинам — книги плохие втридорога, продавцы все незнакомые, меня никто не знает. В филателии, в течение года не поступало марок Отечественной войны. Устал. Иду сутулый, унылый. Толпа, как из помойного ведра вынута.
— Товарищ Иванов? — слышу голос.
Вглядываюсь. Лицо незнакомое. Командир. Навеселе, явно.
—Да.
— Разрешите представиться, товарищ Всеволод Иванов. Гвардии подполковник Корольков. Сибирскому казаку — от Донского привет. До свидания.
Идет.
— Позвольте, товарищ Корольков. Да вы хоть расскажите, кто вы такой.
— Не могу. Отпущен на один день из-под Ржева. Иду, разношу приветы. Пишите книги, Всеволод Иванов, а мы будем рубать немцев.
И ушел, чудак...
Вечером пошли к Надежде Алексеевне. Она сидит в спальне. Палисандровая кровать покрыта синим вышитым китайским покрывалом и украшена деревянной гирляндой, цветы, туалетный стол, сферический столик из карельской березы, столик красного дерева. Она сидит в собольей шубке на кушетке красного дерева, прикрыв ноги пледом. Седая дочь Шаляпина209 рассказывает о том, как управдом расхитил архив ее отца, как племянник Шаляпина жил на то, что он “племянник”, как она читает от Литературного музея, чтецом, тут же Зильберштейн210, редактор и бес-
212
тия. Надежда Алексеевна стала жаловаться на Ливанова: пришел в гости, выпил, говорил о себе и жене весь вечер, не дал играть Шостаковичу, заставил молчать А.Толстого,— и просидел до 9-ти часов утра.
Жена Толстого принесла фотографию мужа и карикатуры. А[лексей] Н[иколаевич] давал пояснения, а затем произнес:
— Прогнозы. Немцев побьем. Сейчас сокрушают Италию. Ведь что сказал Муссолини? Представьте, что вождь, скажем, Сталин,— сказал бы “Бегите из городов в деревню”, что бы с нами сделалось? Гм... Убежать можно, даже в пещеру залезть, а карточки от кого получать, продовольствие?
Когда шли по Б[ольшой] Никитской, из переулка, где находится “Гудок”, выскочил и побежал по улице человек. Освещение тусклое, еле разберешь. Из переулка истошный крик — не то зарезали, не то обобрали:
— Держите, держите!
Никто не держит. Так он и убежал. Я подумал — побежать? Но, куда — ни фонарика, ни револьвера...
Михалков,— его заиканье признали за ранение,— носит ленточку тяжелого ранения. Кружков из “Правды” был редактором фронтовой газеты, Михалков поехал туда за орденом. По этому поводу кто-то составил эпиграмму: