“Кого лижет дядя Степа
У Кружкова в блиндаже?
Дядя Степа лижет жопу
И представленный уже!”
Возвращаемся. Нам вручают извещение в гостинице — к 8-му числу очистить номер, т.к. срок истек.
6. [XII]. Воскресенье.
Заканчиваю правку романа. Роман стал ясней, но стал ли он лучше — сомневаюсь.
Читал у Ванды Василевской и Корнейчука “Вулкан”. Прошло немножко больше года,— и как далеко все это, и как грустно читать! И такое впечатление милой грусти было у всех. ,
7. [XII]. Понедельник.
Вечером М.Ройзман211 принес странное сообщение. Вчера Лозовский собрал писателей, работающих в Совинформбюро, и ру-
213
гательски ругал перед ними союзников и в частности Англию, называя их и некультурными, и обманщиками, и т.д. Писатели разошлись в смутном настроении.
— Неужели еще воевать с Англией? — спрашивает Ройзман.
Он рассказывает о том, как обворовал его лейтенант милиции. Но вот Ройзман приехал, увидел разорение в своей квартире и портплед своего жильца:
— Я его в шкаф и на ключ. Он приходит, спрашивает: — “у меня здесь портплед был?” — “не видал”.— “Вы можете теперь судить меня, как хотите, но я второй раз того, что у меня есть, не наживу! И я цепляюсь за это!”
Дождались “Последних] известий” — ибо Жаткин, при встрече со мной, сказал, что слушал английское радио, сообщавшее, что начали воздушное наступление на Европу: волнами, по триста самолетов, разрушались французские и голландские города... Ничего такого не сообщили. Было только странное — все время шли сообщения из Советского Союза, и только в конце было три крошечных телеграммы из-за границы, на три минуты. М[ожет] б[ыть], это и случайно, а может быть, и знаменательно. Недаром же из Ташкента пишут, что генеральши сказали: “Война скоро кончится”, “на фронт ехать не нужно”.— Чем кончится? Сепаратным миром? Уходом немцев из России?
8. [XII]. Вторник.
Пришла Дуня. Она видела сон — под большим деревом я варил кофе и пролил его на себя. Рядом стоял шофер,— вроде Дементьева. К чему это? Дуня говорит — к хорошему.
Ан оно хорошее-то и пришло, пока была у нас еще Дуня.
Позвонили из Союза писателей и попросили у меня экземпляры романа “Проспект Ильича” — “Как можно больше, т.к. роман выставляется на Сталинскую премию”212. Тамара — нахал! — сказала, что есть один экземпляр, его можно дать в четверг и если им хочется читать, то пусть перепечатают.
В Сибири был у меня знакомый писатель Ант[он] Сорокин213, принесший мне много пользы, а того более вреда. Ему казалось, что обычными путями в литературу не пройдешь. И поэтому он, живя в Омске, прибегал к рекламе, называл себя “Великим сибирским писателем”, печатал свои деньги, имел марку — горящую свечу. Однажды он напечатал визитные карточки. Под своей фамилией он велел тиснуть — “Кандидат Нобелевской премии”.
214
Я сказал ему: “Позвольте, Антон Семенович, но ведь вы не получали Нобелевскую премию”.— Он, криво улыбаясь в подстриженные усы, ответил: “А я и не говорю, что получил. У меня напечатано — кандидат, а кандидатом себя всякий объявить может”.
Боюсь, что “Союз писателей” заказывает мне на визитной карточке припечатку — “Кандидат Сталинской премии”.
Из 43-х тыс., полученных мной за “А[лександра] Пархоменко”, вычли 20 тыс. налогу и долгов. Но и тому, конечно, я обрадовался сильно. У меня никогда на текущем счету не лежало 20 тысяч. К сожалению, что купишь на 20 тысяч. Можно купить 20 хороших альбомов по искусству. Я бы купил, да Тамара не разрешит.
Исправил, наконец, роман.
Из... черт ее знает, не то Пермь, не то Вятка! ... приехал А.Мариенгоф214. Вошел походкой уже мельтешащей, в костюмчике уже смятом и не европейском, уже сгорбленный, вернее сутулящийся. Лицо красноватое, того момента, когда кожа начинает приобретать старческую окраску. Глаза сузились. Боже мой, смотришь на людей и кажется, что состарилась за один год на целое столетие вся страна. Состарилась, да кажется, не поумнела! Недаром же в этой стране родился такой сатирик — Салтыков-Щедрин — перед которым и Свифт, и Рабле, а тем более Вольтер, щенки в сравнении с догом.
Темный двор. Темнейшая лестница. Идем, держась за перила. Зажигаем спички и стараемся, экономя спички, при свете этой тонкой щепочки разглядеть возможно больше этажей. Нашел номер квартиры. Дверь на замок не заперта. Отворяем. Длинный темный коридор. Налево — двери. Там живут. Направо — ниши, в них две ступеньки вверх почему-то,— и там тоже двери, тоже живут. Дом лишен электричества. Открываем дверь,— посередине комнаты печечка и в ней чуть-чуть светит огонек. Вокруг печки — люди.— “Нет, здесь не живет”,— отвечает либо женский, либо старческий голос. В другой комнате и печки нет. Светит коптилка. Вокруг коптилки — люди.— “Нет, здесь не живет”. А вокруг снега, утопающие во тьме, голод, мороз, война. Ух, страшно на Руси, Михаил Евграфович!