Люди всегда болтали столько же, сколько и сегодня, но по необходимости писали в миллион раз меньше. Мысль при чтении "Нью-Йорк тайме": больше ста страниц "новостей" ежедневно. Какой это, в сущности, ужас…
Сан-Франциско. Воскресенье, 11 февраля 1979
Восемь часов утра. Перед отъездом на обедню в собор. Сан-Франциско на этот раз серый, туманный, без того ощущения праздника, которое он во мне всегда вызывает. Торжества, обеды вчера. И прекрасная всенощная в полупустой церкви. Все те же привычные разговоры на "церковные темы", о "церковных делах".
Читаю, в промежутках, книгу о ранних годах Т.С. Элиота – о его пути к религии. Элиот тем для меня интересен, что в своем религиозном "искании" ищет он не собственного удовлетворения, не личного "религиозного опыта", а восстановления реальности мира и жизни, то есть Церкви, кафоличности . Он, таким образом, a centre courant1 современной нарцистической и потому разрушительной духовности. "Опыт Церкви " – вот что требует "богословского уяснения" и вот что очень трудно, ибо научное богословие начинается, так сказать, с его не то что отрицания, а игнорирования. Когда это научное богословие говорит (в учебниках): "Церковь верит", то эта вера отчуждена в авторитет внешних "догматов", само слово "вера", иными словами, тут не включает в себя понятия и реальности "опыта". И потому слово "опыт" звучит как чуть ли не какие-то субъективные настроения, эмоции и чувства.
Четверг, 15 февраля 1979
Все тот же мороз, все та же застывшая в ледяном холоде жизнь.
Вчера несколько часов над ответом [на письмо о. Игоря Верника из Парижа]. Как легко рушится и исчезает понимание друг друга, когда совершается что-то страшное, из ряда вон выходящее – как смерть Вани [Морозова]. Люди, буквально проведшие всю свою жизнь в общении, знающие друг друга чуть ли не с детства, оказываются по отношению друг к другу слепыми и глухими лейбницевскими монадами. Половина из них – священники, все – "живут Церковью". И куда девается все то, что годами так хорошо, так красноречиво объясняется в лекциях, на съездах, в проповедях? Ненависть во имя "правды" и "справедливости" – самая из всех страшная.
1 против течения (фр.).
Среда, 21 февраля 1979
Тоска и отвращение от новостей. В Персии – расстрелы, в Китае – война, в Африке – терроризм, в Балтиморе – толпа, воспользовавшись снегом, громит лавки. Чувство какого-то полного разложения всего, самой ткани жизни. "Мир во зле лежит"1 , и всему этому можно не удивляться. И тоска моя не от этого – а от страшной слабости, низменности "белого" и, это значит, христианского , хотя бы по истокам своим, мира. Все, что этот мир знает, это – продавать свою "технологию" и "advanced weaponry"2 , западный стиль жизни, то есть с "appliances"3 и небоскребами. Когда же "желудок" небелых народов перестает переваривать эту "технологию", все рушится, все падает, и вот – только тысячи этих орущих людей и поднятых кулаков. Кровь. "Революция". Говорят: ислам и его возрождение. Но я не верю в это "возрождение". Недаром тот же "аятолла", хотя и произносит слово "ислам" каждую минуту, преуспел-то не в исламе и не исламом, а "революцией". И революция слопает и его, и ислам, а она не от ислама – а от все того же "демонизма" Запада. "Праведник", "аскет", руководящий "революцией"… Страшный обман. И идиоты в "Нью-Йорк тайме" страшно огорчаются, что пока что единственное, что праведник этот сделал, это – расстрелял двадцать тысяч генералов, открыл страшные клапаны мести, крови и разрушения.
В Китае – обратный процесс. От обожествления "праведника" – к "технологии" и "appliances". Восторг американских газет: китаянкам позволено [завивать волосы], а китайцам – пить кока-колу! Торжество свободы и демократии!
И ведь что грустно и презренно. Не будь у этого "ислама" в Аравии, в Персии – нефти , то никто бы и внимания не обратил на них и не было бы никакого "возрождения". Но нефть – это и Немезида этих народов. Ею-то они и захлебнутся.
Письма из России – от о. Г. Якунина. Он читает мое "Введение [в литургическое богословие]" и требует немедленных "реформ" – Церкви, богослужения… Поскорее, сразу!..
От всего этого ухожу – урывками – в писание "Литургии". Пока пишу – радость. Потом – сомнения. Ни в одном из своих писаний я так не сомневался, ни одно не писал с таким трудом: шестнадцать страниц с лета!
Четверг, 22 февраля 1979
Все тот же – действительно страстный – интерес к событиям в Иране. Газеты полны войной между Китаем и Вьетнамом, а я как будто заворожен вот только одним этим "аятоллой". Конечно, я знаю почему… Из-за "религии", из-за того, что в Иране сейчас фокус того, что происходит с христианством: его обессиливания, его "отмирания" как силы в истории. Сегодня где-то на задворках "Нью-Йорк тайме", петитом: "Папа высказался за social justice…4".
1 1Ин.5:19.
2 самое современное оружие (англ.).
3 бытовой техникой (англ.).
4 социальную справедливость (англ.).
450
Big deal1 , как говорят американцы. Но даже у себя дома, в Италии, он бессилен – против аборта, против террора, против разврата. Остаются прописи, да еще – прописи "с расчетом". А в Иране сила ислама вспыхнула в этом старике… Другое дело, что ее победит и раздавит тот же "Запад" другой своей "силой": страшной мистикой "революции", "масс", "марксизма-ленинизма"… Но Запад как христианство умирает. И это ставит столько глубочайших вопросов о сущности христианства. Ведь даже ислам, в конечном итоге, есть антихристианство. Итак, выходит как будто, что:
– Запад – секулярный, гедонистический, технологический и т.д. – живет своим отречением от христианства, подчеркиваю – не равнодушием к нему, а именно отречением ("счастье", "экономика", "пол", "аборт"…);
– Запад "революционный" живет своей борьбой с христианством, с "христианским человеком", homo christianus;
– Восток разделен между западным "отречением" (Япония, теперь, может быть, Китай, их мечта "модернизироваться") и – борьбой с ним под знаменем будь то "революции", будь то ислама.
"Смерть" христианства. Это звучит страшно. Но так ли это? Мне все время "кажется" (и это какой-то внутренний свет и радость), что "смерть христианства" нужна, чтобы воскрес Христос . Ибо смертельная слабость христианства только в одном – в забвении им, в вынесении им "за скобки" Христа. Но вот в Евангелии Христос говорит всегда: Я . Говорит о Себе, что Он вернется со славою, Он будет царствовать, Его нужно любить, ждать, Ему и о Нем радоваться. Когда от христианства – как уже сейчас – "ничего не останется", видным снова станет только Христос, а с Ним "ничего не поделать" ни революции, ни исламу, ни гедонизму, ни феминизму… Вот время для молитвы: "Ей! Гряди, Господи Иисусе…"
New Skete. Cambridge, N.Y. Пятница, 23 февраля 1979
Перед чином принятия Нового Скита в Православие. Прилетел сюда вчера с Митрополитом. Это уже мое третье посещение – и все то же впечатление света, простоты, радости. Ничего надуманного, показного… Кругом заснеженные горы… Мороз. Сильная простуда.
Понедельник, 26 февраля 1979
В пятницу вечером, после возвращения из Нового Скита и всей радости, там испытанной, ужин у К.Б. Рассказ А. о ссорах и конфликтах в Наяке. Совершеннейшая гоголевщина, но лишний раз заставляющая задуматься об эмиграции. Как всякий живой организм, эмиграция жила и живет в первую очередь инстинктом самосохранения. А для самосохранения ссоры, например, не менее нужны, чем "чувство локтя", "единомыслие" и т.д. И поэтому довольно странным, но, в сущности, вполне объяснимым становится тот факт, что в ссорах этих менее всего важна причина спора, то, о чем ссорятся. Эти причи-
1 Ну и что с того? (англ.).
451
ны, как правило, очень быстро превращаются в "миф", в нечто почти неуловимое. Ибо функция ссоры в том, что она позволяет людям ощутить себя "принципиальными", "служащими делу" и, значит, – живыми. И это так потому, что главная ссора, "конститутивный признак" эмиграции – "большевики" – отвлеченна, в повседневной жизни "невоплотима", ею не проживешь. А ссорой можно наполнить все "свободное" время. Закон эмигрантского существования: те, кто не любит ссориться, устраивают балы и тоже могут найти занятие – бесконечное – в примирении ссорящихся. Те, кто любит ссориться, – ссорятся… Но функцию и то, и другое исполняют ту же самую.