Ниваля это откровение слегка удивило. Ему она ни разу не жаловалась на неудобсвта. Думает, что женщина ее лучше поймет? Вот уж зря. Он вздохнул. «Ванная с маслами, массажисты из Муншея, игристое вино в хрустальном кубке, светская болтовня…» Почесав подбородок, обросший густой светлой бородой, плохо скрывающей впалость щек, он подумал, что, наверное, перестал выглядеть, как человек, понимающий толк в сладкой жизни. Да и внутренне он изменился. «Интересно, какое впечатление ты, такой обновленный и презревший жизненные блага, произведешь в Невервинтере? — Мысленно спросил он себя. — Может, введешь новую моду на простоту в обращении и элегантную неухоженность? Очень смешно… Нет, приятель, главное происходит у тебя в голове». Он вдруг осознал, что его так раздражало. Он был отличным, — лучшим, — игроком на своем поле. Он жил этой игрой. А здесь все было не так. Все эти люди, гномы и другие существа живут совершенно другой жизнью, нежели та, к которой он привык и вне которой себя не мыслил. Эту нормальную жизнь он знал только в детстве, которое оборвалось рано и жестоко, как у многих мальчишек с окраины — у каждого по-своему, в зависимости от возможностей и амбиций. И началась гонка на выживание, в которой он рывок за рывком двигался к цели — стать лучшим, первым, обойти конкурентов, отомстить обидчикам, вырваться на недосягаемую высоту. Не роскошь ему была нужна и не богатство, а это возбуждающее, вызывающее холодок в груди, щекочущее нервы сознание того, что в твоей руке сотни хитроумно переплетенных ниточек, и ты всегда знаешь, какую из них потянуть, чтобы добиться нужного эффекта. Ты мастерски владеешь своим телом, духом, эмоциями. Для окружающих ты можешь быть кем угодно, хоть чертом с рогами, хоть шутом гороховым, но внутренне собран и натянут, как звонкая тетива, нацелен на результат и ни на минуту не даешь себе расслабиться. Только вот… попробуй теперь ниточки оборвать. Вмиг лишишься почвы под ногами. Такова плата за исполнение мечты — оказаться пауком, сидящим в одиночестве на тонкой и зыбкой паутине.
Ниваль прислушался к разговору девушек, оставивших его и усевшихся в противоположном углу просторного шатра, освещенного лишь огнем очага.
— Да, я слышала об этой войне. Значит, это ты такого шороху навела?
— Вообще-то, я оказалась замешана в истории с мечом почти случайно и, конечно, вела войну не одна. Такое никому не под силу. — Эйлин вздохнула и тихо добавила: — В цитадели Короля Теней меня сопровождал лучший в мире отряд лучших воинов Фаэруна.
Сола кивнула в сторону Ниваля.
— И это все, что от него осталось?
— Между прочим, он круче, чем ты думаешь, — вскинув голову, ответила Эйлин, уязвленная ее бестактностью. — Советую тебе быть с ним поосторожнее.
— Да ну?
— Можешь смеяться, но моя совесть чиста — я тебя предупредила.
Ниваль улыбнулся, отвернувшись. Отчего-то ему была приятна горячность, с которой Эйлин воспринимала уколы Солы в его адрес. Хотя… на себя бы посмотрела. В чем-то она еще совсем девчонка.
А девушки, тем временем, перешли почти на шепот. Ниваль решил, что Эйлин включила скромное обаяние простой девушки с мечом, и пытается расколоть девицу. Съюн в помощь!
Наблюдая за ними, он решил поиграть в любимую игру, придуманную им в юности — «зверинец». Ему нравилось представлять себя в зверинце, где вместо людей собраны разные существа. Например, Нашер сидит на троне и смотрит тяжелым сонным взглядом из-под нависших бровей, словно старый глава прайда, который напоминает о своем царственном положении лишь грозным рычанием, тогда как добыча и самки давно и тихо поделены между молодыми львами. Или закадычный друг Грейсон. Он может сколько угодно рядиться в леопардовую шкуру, но на самом деле он милый, глупый, избалованный пес с блестящей родословной и дурными манерами, верный своему дому, своей кормушке, своим сукам и своему любимому столбу. Касавир в период службы в Невервинтере казался ему похожим на благородного оленя, невесть как забредшего в эту дикую местность, но при этом не желающего ни с кем делить свое всячески подчеркиваемое одиночество, красивого, сильного, слишком независимого и слишком благородного, чтобы пачкать свои копыта. Словом, были в его зверинце свои хищники, свои падальщики, свои пресмыкающиеся, разные пушистые и не очень существа. Когда он однажды поделился с Эйлин своими размышлениями, она задала неожиданный, но очень в ее духе вопрос, а кем, собственно, он видит себя в этой картине маслом. Он хотел отделаться шуткой в стиле «гад-из-под-пня-выползучий», но ее это не устроило. Она отвела ему место хорошо натасканного сторожевого пса, пользующегося доверием хозяина, втихую ворующего хозяйскую колбасу и тяпающего прислугу за пятки. Это его немного обидело. Вообще-то, он представлял свою персону масштабнее.