-Тебе смешно? - Он окончательно вышел из оцепенения, и это была уже не та статуя, стоявшая рядом с ней еще мгновение назад. - Не веришь в сверхъестественное?
-Черная магия, белая магия, духи, приведения, ангелы, Боги... Почему же, я верю.
-Не тебе ли тогда печься о том, что ты в ад попадешь?
-Я не о том. Я верю в некие силы и в то, что они могут совершить нечто, что не в силах объяснить люди. Но в ад я не верю. Хотя загробная жизнь кажется мне вполне реальной, для того чтобы существовать.
-Бог? - Он едва поднял брови.
-Возможно.
-Обиталище Бога - рай. Есть рай - есть ад. Веришь в Бога, значит, знаешь и о том, что ад и Дьявол выдуманы не больше, чем Господь со своим небесным домом.
-Мне кажется нелепым то, что люди придумали им дома. Я верю в Бога больше, чем в Дьявола. Отчего-то. Хотя я прекрасно понимаю, что мир существует в парах: свет и тьма, здоровье и болезнь, жизнь и смерть. Но я не верю в то, что они делят наши души, сидя в своих разносторонних домах. Не верю даже в то, что им до нас есть большое дело. Они просто влияют на наши жизни, каким-то непостижимым образом. Вот и все. И каким же глупцом надо быть, чтобы слепо верить в то, что есть свод правил, которые определяют, где ты скоротаешь вечность после смерти. А самоубийство... наказание за самоубийство придумала церковь в Средневековье, чтобы ошалелые от голода, болезней и работы люди не пользовались самым легким и для многих последним выходом. Так что я не верю в ад настолько, чтобы отмести свою идею.
-Или ты не хочешь верить, - сказал он, будто не слышал ни единого слова из ее речи.
-И в этом ты тоже прав. Конечно, я не хочу. Не хочу в том числе. Ведь тогда бы я отшвырнула эту мысль куда подальше. Лучше отмучиться сейчас, чем гореть в аду целую вечность. Выбирай меньшую из двух зол.
Но и это было сущей ложью. Мысль об аде мучила ее не меньше той, что обещала ей после смерти жизнь новую, еще более трудную и беспокойную, обязывающую выполнить все те уроки, которые она не сделала вовремя в жизни старой - так, кажется, обещал ей иудаизм. Верить в наказание или верить в абсолютное забвение - было трудным выбором изначально, ведь никогда ты не услышишь правильный ответ. Или никогда в жизни, но не в смерти, если верно первое.
Адам хмыкнул и больше ничего не ответил. Шаркающей походкой он направился к своему дому.
-Идем обратно? - спросила она.
-Верно. Мы оба идем обратно домой. - Клара успела сделать несколько шагов вслед за ним. - Но только дома у нас разные. Тебе в другую сторону.
-А дальше пойти не хочешь? - с надеждой спросила Клара.
-Я не могу, - сказал Адам и посмотрел на нее самым странным взглядом на свете, который можно увидеть едва ли один раз за всю жизнь.
Адам протянул свою длинную могучую руку атлета, обтянутую черным шелком, совершенно ровным по всей протяженности рукава. Она указывала за поворот железной дороги, ведшей в городок. Потом он развернулся, и на этот раз, расправив плечи и выпрямившись, как ткань его странной одежды, уверенной походкой зашагал прочь. Клара пробормотала слова прощанья и, побоявшись наблюдать за тем, как он удаляется от нее, побежала домой. Он не прощался с ней, как и обещал.
Глава Одиннадцатая. «Мама».
От возвращения домой он не испытывал чего-то, даже слегка напоминающее чувство ностальгического счастья. Когда он вспоминал о прошлых его визитах, лоб начинал непроизвольно морщиться, а между бровями появлялась такая выразительная морщинка, что было непривычно видеть у молодого человека такие старчески отчетливые морщины.
Он остановился перед широкой белой дверью, по всей поверхности которой виднелись отвратительные разводы от неровных мазков масляной краской - дверь его детства. Как и ожидал, он стал испытывать нарастающее чувство ненависти. Уже в течение четырех мучительных и нескончаемых минут он ненавидел эту дверь, как ненавидел то, что она собой закрывает. Два года разлуки. Для Адама за ней скрывались не люди, а один трудно сплетенный предрассудками и странными принципами характер, в котором еще слегка дымился образ той самой матери, которые должен видеть каждый ребенок.
Дверь стоит перед ним, и возможно, почти наверняка, считает, что он бессилен перед ней, покосившегося и неровного куска мертвого дерева. Силы покидают его всякий раз, когда он пытается поднять руку и повернуть круглую ручку, отливающую от нежного вечернего солнца скупым блеском меди. В тот момент, когда дверь неожиданно открылась, сердце Адама опустилось в самые пятки, прихватив с собой весь дух.
В дверях стояла низкая неопрятная женщина с прилипшими к лицу волосами вылинявшего до седины каштанового цвета. По ней было видно, что она только что поднялась с постели и совершенно случайно решила выйти на улицу подышать. Она держалась за свой махровый грязно-серый халат, словно обхватывая себя руками, слегка пошатывалась и ежесекундно щурила глаза, стараясь проморгаться. Весь ее вид говорил о том, что она либо пьяна, либо испытывает отвратительнейший синдром похмелья.