-Что ты забыл здесь? - едва слышным, хриплым голосом спросила она, уставившись на пришедшего, будто видела его впервые. Ее лицо изображало оскорбленное удивление, будто она обнаружила, что забредший в ее огород боров затоптал весь урожай и сейчас сладостно грызет капустный лист.
- Здравствуй мама, - угрюмо и вежливо сказал Адам.
-Я сказала: зачем ты пришел? А не «здравствуй ты, как там тебя...» - упавшим тоном пробурчала она и взметнула свои пожелтевшие заплывшие глаза к небесам. - Видит Всевышний, что справедливы будут мои слова, когда я пошлю тебя ко всем чертям, если ты пришел сюда, чтобы просить свою долю от дома! Знаю я, что произошло. Растрезвонили уже по всей деревне. У тебя дом сгорел, недостроенный.
-Достроенный, - попытался перебить Адам, но его тот час заткнул за пояс непрерывный поток слов.
-Так что говори, что тебе нужно, не трать наше с сыном время. А ты, - она говорила это без усилий и изменения интонации, непрерывно ощупывая его заплывшими глазами, - давно мне не сын, называй меня по имени.
-Я буду звать тебя мамой, потому что ты таковой являешься, и я всегда тебя звал так, - с жаром произнес он. - Мама, я пришел не для того, чтобы ругаться, я... - его снова перебили.
-Ты будешь называть меня госпожа Гранова, а моего единственного сына господином Грановым, если хочешь получить от меня хоть что-то, хоть мельчайшую порцию моих услуг, в которых ты явно нуждаешься, - с отупляющей уверенностью прошипела она.
В эту секунду в глазах его появилось неподдельное отчаянье, исчезнувшее спустя всего одно мгновение, но все же успевшее зажечь в глазах женщины ликующий огонек. Он был согласен на все ее условия, лишь бы зацепиться за последний выступ, способный спасти его на отвесной скале. Уже несколько дней он скитался туда-сюда в поисках помощи, беспрерывно размышляя, что ему делать дальше. Ничего не нашлось. Никто ему не поможет. Только он... и, может быть... они?
-Послушай...
-Послушайте, - изображая голосом терпеливую пощаду, поправила она.
-Послушайте, госпожа Гранова, вы знаете мое положение. Мне нужно пристанище, хотя бы ненадолго, и вы - последний человек, способный дать его мне. Ведь когда-то...
Адам сначала побледнел, и его матери показалось, что он упадет в обморок прямо перед их дверью, а это столько проблем! Но он не упал и даже залился краской. Теперь его лицо было похоже на розовое, обожженное лучами облако прямо над их головами.
-Я - последний человек? Видимо, скитания по чужим городам не дали тебе ничего, кроме умения унижаться. А ведь когда ты уходил, я тебе сразу сказала, что в своем пути ты будешь проклят и не найдешь ничего того, что хочешь найти. А знаешь почему? Потому что ты ехал бездельничать, как последний лодырь! Не хотел остаться и помогать нам с делами - и вот, что получил. Ни друзей, ни работы, ни денег! Ты похож на голодранца. И место тебе там, где ты сейчас! На улице,- закричала она, надменно подняв подбородок, - Теперь не проси помощи. Здесь ты не найдешь ее.
Адам не дышал уже минуты две. Стоял, опешив, на месте и смотрел в глаза матери, как будто надеялся разглядеть в них нечто, расходящееся с тем, что она говорит. Ему уже приходилось слышать от нее что-то подобное, но он не ожидал, что и сейчас ему придется выслушать то, что ему, наконец, удалось придать забвению в своей памяти. Он медленно втянул воздух, чувствуя, как кружится голова.
-Я не рассчитываю на вашу благотворительность, и потому начну разговор с пояснений. Только попытайся выслушать. Я знаю, что в этом доме есть и моя доля. После смерти отца ровно треть положена мне по закону наследования, две остальные - ваши с братом. Но я пришел сюда не за тем, чтобы разобрать дом по частям и забрать свою долю. Вы могли не беспокоиться об этом совершенно, ведь вы меня знаете... - голос его возрастал и местами после услышанного был похож на клокотание или рев. - В тот день, когда я уходил, я снова объяснил вам, тебе и брату, и вы слышали это, ведь я сказал так громко. Так громко! Черт побери... Я сказал, я объяснил, что больше так жить не могу, и поэтому ухожу; Поэтому, а не потому, что я ненавидел вас. И мне ничего от вас не надо! Мы были одной семьей и я любил вас такими, какие вы есть! - Глаза Адама стали совсем водянистыми и зрачки глядели уже сквозь солоноватую пелену слез; щеки и нос покраснели, - Я не собирался вести эту вражду, которую начала ты, мама. Ты тогда сказала мне... ты сказала - Он чем-то поперхнулся, наверное, слюной или еще Бог знает чем, и начал трястись всем телом, как будто сидел в машине, едущей по щебенке, - ты сказала, что если я уйду, то ты перестанешь меня любить навсегда. Ты сказала, что как бы трудно тебе не было поначалу, но ты забудешь меня. Ты говорила, что тебе станет плевать на меня. Я просил тебя, но ты не слушала. Совершенно меня не слушала! Ты ненавидишь меня? Как и говорила тогда - навсегда?