-Адаму нужен новый дом, сын. Но тут он его не получит. Он уже уходит, - непреклонным тоном произнесла его мать.
-Мне негде остаться на ночь, но это уже не столь важно. Я не ем уже несколько дней. И все кажется мне столь... бессмысленным. Я так долго трудился, чтобы купить себе свой дом. И сейчас, когда он сгорел, я в отчаянии. Я не жду от вас приюта. Но может, мы поговорим, все вместе. О чем угодно, только не обо мне, - сказал Адам, чувствуя все большее унижение. Так унижаться ему не приходилось больше никогда.
Теперь оба они смотрели на него, и в их взглядах читалось столько недовольства, насколько они были способны. Адам, постоянно сглатывал слюну и поднимал глаза к небу, но при брате больше не смел пустить слезы.
-Адам, ты ушел тогда, и больше не должен был возвращаться. И мама сказала тебе уходить, а значит - иди, - сказал его брат.
-Ты мне брат, хотя она убедила тебя, что это не так. А она мне мать. И ты сам знаешь, почему. Мы всегда останемся семьей. Ты знаешь, что когда я отказался оставаться в доме и держать ее лавку..
-Она развалилась из-за тебя, - перебил его юноша.
-Она развалилась, потому что не приносила прибыль уже полгода. Ты сам помнишь, сколько было долгов.
-И ты бросил нас, - перебил его брат. - Ты бросил нас в самый трудный период нашей жизни.
-Ты знаешь, что это не так. У меня были пустые карманы, когда я покидал город. Я не взял ни гроша. У вас же были деньги, доставшиеся от отца. И вы пустили их на покрытие долгов и до сих пор на них живете. Боже, да вы же до сих пор на них живете! - Адам повторил эти слова и не мог поверить своим ушам. Он знал, что ни его брат, ни мать с тех пор не работали и занимались только алкоголем.
-Это не твое дело, - осекла его мать.
-Не мое? Я был его сыном тоже! Треть по закону принадлежала мне, но я не просил у вас ничего! Я же шел к вам на встречу, к вам обоим, лишь бы... лишь бы снова быть вместе. - Он почувствовал усталость от этих слов, не приносивших ему ничего, кроме очередной здоровенной порции унижения.
Все это давно перестало быть хоть сколько-нибудь полезным и полетело в тар-тарары чуть ли не с первого сказанного слова. Безнадежность встала рядом с ним совсем близко и уже впивалась когтями в горло. А ведь он не пожалел ничего: ни сил, ни слов, ни гордости, чтобы прийти и достать себе последний шанс.
-То, что тебя коробит: твои предрассудки по поводу идеальной семьи, - нас больше не касается. Ты и в детстве их совал в каждую дыру, в каждый свой упрек. Ты был невыносим, - сказала мать.
- Я не попрекал тебя. Боже, я был ребенком! И... дело сейчас совершенно не в этом! Черт побери, послушайте меня! Я понимаю все, о чем вы толкуете, не принимаю, но понимаю, и хочу, чтобы мы забыли все. И может быть, все снова пошло бы не так плохо. Мне бы стало легче, хотя бы от чего-то легче.
-Дом сгорел, и тебе сразу семья понадобилась, не так ли? - сказала мать, довольная своей догадливостью, часто не совпадавшей с реальностью.
-Я приходил сюда пять раз за эти два года, - со свойственным ему в обычные минуты спокойствием возразил Адам.
-Но никогда еще ты так не унижался. Я вообще не думала, что ты способен на такое.
-И это последний раз, - сдержанно и жалко сказал Адам, - я последний раз прошу вас об этом. Правда, самый последний.
Но в эту самую секунду что-то переломилось внутри него, и он уже не хотел оставаться. Адам точно знал: что бы он не делал и как бы не хотел этого, они не пустят его внутрь без судебного решения. Но он не обратится в суд. Зачем ему это? Ему всегда было плевать на всю судебную систему. Они были его последним шансом, который оказался лишь поганым миражом, заведшим его еще глубже в пески смерти.
-Ты умер для нас. Умер тогда, когда отказался оставаться в этом городе, именно в ту секунду тебя не стало. И если подохнешь снова - для нас не изменится ровным счетом ничего, - выступая от лица их обоих, сказала его мать. Уже через секунду она стояла, разинув рот оттого, что ее слова неожиданно быстро отразились на происходящем.
Без удивления и уже точно без всякой надежды, Адам развернулся к ослепляющим лучам вечернего солнца и поплелся вниз по дороге, чувствуя себя разбитым. Похоже, он, наконец, оборвал все истонченные канатики, связывающие его с прошлым, и при этом не ударил лицом в грязь, вытерпев все испытания («Или они были уже оборваны?!»). Трясясь, как в предсмертной агонии, он старался заглушить боль радостью за то, что удержал в себе весь яд, предназначенный им обоим. Он едва удержался и не сказал им, не ответил им тем же. Он не назвал свою мать проклятой алкоголичкой, эгоистичной и тупой женщиной, отыгрывающей свои неудачи на сыновьях; Таких людей, как она, отовсюду звали нахлебниками, и хотя она никогда об этом не узнала, никто не любил ее больше, чем ее младший сын Адам. А его, этого глупого маменькиного сынка, ленивого расчётливого ублюдка, он до сих пор называл братом даже внутри, в мыслях. Брат же никогда не считал его родным человеком, относясь к нему временами безразлично, а временами с презрением. Когда Адам ушел, он гнусно порадовался за то, что теперь все достанется ему. Абсолютно все, о чем он может мечтать в своей ничтожной жизни: предпочтение матери, хотя это и не главное, пространство дома и деньги отца. И ему досталось.