-Извини меня. Пойдем домой, тебе становится хуже. Тебе нужен сон и таблетки, - без намека на сочувствие, сказал он.
Клара не стала больше ничего говорить, довольствуясь тем, что до сих пор жива. Она шла, шатаясь и намереваясь упасть. И она падала, когда он оставил ее у железной дороги одну. Ей становилось все хуже. Действительно хуже. Иногда мир вокруг начинал зеленеть, а кислород словно вытягивали из тела - тогда она чувствовала что вот-вот упадет в обморок. Но она знала, что лучше бы ей дойти до дома, и поэтому она находила в себе силы идти. Весь путь занял у нее почти два часа. Несколько раз она падала и лежала на земле, собирая картины мира в одну единственную, не расплывающуюся на мутные составляющие. Иногда она шла так медленно, что даже луна на небосклоне плыла быстрее, клонясь ниже к горизонту. А иногда ей удавалось ускориться - тогда она непременно падала, сдирая кожу с коленей.
Кларе очень повезло. Когда она дошла до своей улицы, ей больше не пришлось искать в себе сил. Там были ее соседи и мама - все они искали ее. Едва поняв, кого видит вдали, она упала в беспамятстве прямо на асфальт, но боли так и не почувствовала.
Глава Шестнадцатая. «Багровые небеса».
Катастрофы. Разрушения! Голод и нищета. Какое значение имеют теперь эти слова? Оспа, малярия, лихорадка, боль. Почему так сухо они слышатся? Неужели, безразличными были бы даже самые неутешительные приговоры врачей, сказанные в лицо бьющимся в истерической агонии детям? Какое вообще значение имеет мир, когда ты вот так стоишь на шатающейся табуретке? Никакого. Полный, круглый ноль. Но ты думаешь обо всем этом. Почему-то сейчас тебе вспоминается не твоя неутешительная жизнь, и даже не твои страдания. Тебе вдруг вспомнилось, как тяжело другим. Нет, ты не собирался жалеть их - а зачем? Сейчас ты и сам не в лучшем положении с веревкой на шее и планами на загробный мир. Но ты вспомнил о том, что не один ты такой. Но отчего-то ты решил, что твои страдания невыносимее, чем у остальных, и ты больше никогда не сможешь выносить их заново. Тебе так все осточертело! «Как же все достало! Какая же жизнь поганая штука, как не поверни!»
Табуретка пошатнулась. У Адама словно сердце выпало из груди в этот момент. Он почти ощутил эту часть себя отдельным кусочком, готовым выскочить за пределы него, и даже ребра бы отодвинулись. «Стоп! Подожди. Ты до сих пор живой. Ты до сих пор жив, здоров, невредим! Ты еще можешь все исправить. Ты можешь еще постараться, ведь тебе нечего больше терять, так ведь? И бояться уже нечего - ты лишён даже чувства страха перед смертью. Теперь тебе ничего не страшно, да?» - думал Адам.
Четыре ножки, державшие его на поверхности жизни, зарылись в сухой земле на пару сантиметров, но до сих пор сильно колебались из стороны в сторону. Каждый порыв ветра и сбой вестибулярного аппарата расшатывали их так сильно, что Адаму приходилось делать нечеловеческие усилия, чтобы не заверещать от страха. Он стоял на этой табуретке пятнадцать бесконечных минут, и все думал, думал о жизни. Ему раньше казалось, что теперь он точно все решил. На нем был одет королевский наряд, отвечающий всем требованиям столь торжественного случая. И погода стояла в этот день просто чудесная. Свежеть и безмятежность, не состояние, а само ощущение спокойствия, витало в каждом дюйме пространства. Ветви, не внимая сильному ветру, почти не колыхались, статично изображая красоту. Синее небо синело еще глубже; Словно вытягивая этот цвет с земли, оно становилось еще более холодным и глубоким, тогда как земля, лишаясь холодных красок, согревалась и казалась родной и гостеприимной.
Адам сомневался в себе. Он точно понял, что раз он не уверен в своих намерениях, то все, о чем он думал, могло быть неправильным. Возможно, он сам забрал свой последний шанс. «А может быть, он и вовсе до сих пор у меня?»- думал он. Ему все вспоминалась поговорка: «Рыба гниет с головы». Он думал, что он и есть эта рыба. Все вокруг - оно менялось, но оставалось неизменным; Это все он: придумал, решил, обрубил концы и отправил себя в последний путь. Сейчас он думал, что, может быть, не стоит? Но каждая такая мысль заглушалась раздирающим слух криком из прошлого. И чем больше возникало таких мыслей, тем громче и богаче становилась полифония воплей, сбивая его с толку. Все эти голоса были его голосом. И он точно знал, что нечто такое появится, чтобы помешать перед самым последним шагом: из-за страха он будет изо всех сил пытаться отговорить себя от этого. Но что если он заблуждался, а сейчас он точно прав? Или же все наоборот?