ь. Ее попытки освободиться были тщетны и таковыми оставались. На некоторое время, видя это, она погружалась в чернейшую пучину отчаянного ужаса. Она видела себя в ней, наверное, впервые в жизни глядя на себя со стороны. Да. Это она барахталась там, борясь с диким желанием заверещать от ужаса. -Он не сказал ни слова, пока я задыхался. Но если бы он сказал, то они играли бы в моей голове, как проклятая шарманка, обреченная на вечное звучание. Я бы чокнулся. - Прошептал Адам, выплыв на миг из полного ступора. И ей очень захотелось ответить ему, что он и так чокнулся. И обязательно добавить: что бы он ни делал, она будет ненавидеть его вечность. И даже та не сравнится с тем, как она ненавидит его сейчас. Никогда. Клара не смогла зареветь, хотя ей вдруг вспомнился именно собственный плачь. Ей захотелось зарыдать, но не было времени на слезы. В голове билась мысль, что это будут последние ее секунды, но она отгоняла ее прочь. Даже несмотря на то, что она смогла различить в этом чистую правду. Особенно ей захотелось пустить слезу, когда боль от сдавленного горла заглушило чувство нехватки кислорода, которое охватило все тело странным, противным и изматывающим чувством. Как же крепко он держал ее. Властно. Непоколебимо. Страшно. Воздух уходил. Она продолжала биться в его руках, как бьется бабочка о стекло; Но точно так же, как чудное насекомое безрезультатно теряет свою драгоценную пыльцу, она только тратила свой последний кислород. В последние мгновения она просто повисла, расслабившись и дав ему, а не себе, последний шанс на спасение. Ей хотелось, чтобы он сам отпустил ее. Потому что ей было не вырваться. Уже точно нет. Смутность и расплывчатость картинки поразили ее. Как же все вокруг теряло краски, даже собственные чувства, дошедшие до пика, вдруг пошли на спад. Только в голове росло напряжение, как будто ее сжимали, словно тыкву. Клара поняла, что время замедлило свой ход, и она успевает подумать о гораздо большем, нежели она бы сама того хотела. Ей не хотелось понимать то, что она умирает, и принимать все сопряженные с этим страдания. Но отвлекать себя от каких-либо мыслей она не собиралась: «Толькой не сейчас. В последний раз в жизни, я должна быть честна с собой. Я могу думать обо всем, о чем захочу.» Сожаления за свои действия не лезли ей в голову, их место заняли воспоминания. Она словно вразброс прожила свою жизнь заново. Как были прекрасны те мгновения - каждое из них - и как далеки, словно это была уже не она. Ей вспомнились поездки в другой город, собственные мысли, странные выводы. Ей много вспоминалась ее мама, с которой была тесно сплетена вся ее жизнь, от начала и до самого конца. Сегодня она тоже виделась с ней. Она сказала ей в шутку «прощай», на что мама неодобрительно фыркнула и сказала, чтобы она никогда не говорила ей такие слова. Теперь она никогда и не скажет их. Она больше ничего не сможет ей сказать, и сколько бы она не жалела об этом сейчас, умирая, Дана будет жалеть сильнее и горестней. Они провели друг с другом семнадцать лет, всю ее жизнь. Дана видела почти каждый день из жизни своей дочери, видела и сегодняшний. И, наверное, зря. «Ей будет нестерпимо больно знать, что она могла не пускать меня в лес, ведь она так не хотела» - с гнетущей скорбью подумала Клара. И именно сейчас слезы подступили бы к ее вздутым глазам, но слишком туго была пережата шея. Негодование было последним чувством, которое охватило ее. Оно разразилось в ней внутренней истерикой, горящей на последних углях жизни, быстро затухающих без кислорода. Клара разозлилась. Никогда у нее не получалось злиться сильнее чем сейчас, даже когда они ругались с Даной или когда она злилась на себя за то, что не может сделать что-то. Потому что сейчас она ненавидела, ей хотелось оказать сопротивление, хотелось рвать и метать - но она продолжала висеть на его руках, как простыня на веревке. Несправедливость происходящего разъяряло ее мысли, и она пыталась найти хоть что-то, способное преобразиться в оружие мести, потому что она знала, что уже не жилец. И она ненавидела за это не только Адама, но и весь огромный мир, который был таким, каким он был, и это убивало ее в прямом смысле этих слов. Сейчас она видела в нем живое существо, соучастника ее убийства. «Разве я не должна была жить дальше, когда отступилась от мысли о смерти? Почему же меня убивают, если я дала себе второй шанс? Разве это действительно ничего не значит ни для кого? И даже для Адама? Как он может поступать со мной так же, как поступил с ним тот, чье тело теперь разодрано на кровавые куски?» Клара едва чувствовала затекшую боль в шее. Решившись на свои последние действия, она начала двигаться. Ее рука разжала рукав его плаща и потянулась к карману. В нем всегда лежала зажигалка, и сейчас она показалась ей последней необходимой вещью. Смутным взглядом она направила свои движения и подтянула к себе ослабшую руку со скомканной газетой. Затем с трудом, со второго чудотворного раза, взвела колесо и произвела маленький огонек, который, казалось, шипел и расплывался вширь. Обе руки уже разжимались от усталости и онемения, им словно хотелось лечь спать. Она поторопилась и подвела их друг к другу. Дотронувшись до статьи о крушении поезда, которую Адам метнул в Клару, огонек полыхнул тонкой огненной стеной, разбежавшись по краям бумаги. Она отпустила этот листок, и он приземлился возле сумки, накормив огонь другими статьями. Сумка лежала почти в ее ногах, рядом со ступенями крыльца и погибшим кустарником. Уже теряя сознание, она с трудом сообразила, что видит, как пылает тряпичная ткань. Смутно ощущая его руку у себя на горле, она порадовалась пламени. Этому огоньку, кроме которого уже ничего вокруг не было. Только он и она. И это оказалось самым последним чувством, которое ей довелось испытать в этой жизни. Провал Клара не запомнила и не ощутила, как тогда, когда заснула на больничной койке после укола со снотворным. Как тогда, когда упала на асфальт в обморочном состоянии; как ушел Адам, когда смерть дотянулась до него костлявой старушечьей рукой; как отключился Григорий, когда увидел, что тело его расходится пополам и он летит вниз, существуя уже лишь одной половиной. Это и было ее концом, последним рубежом. Финальной точкой.