Его словно выдернули в реальный, живой мир, и он ощутил не злость, не панику, не те отчаянные чувства, с которыми он сосуществовал все эти годы. Он обмяк и ссутулил плечи, когда увидел, как горит неживое тело девчонки.
Она горела медленно и неохотно. Огонь все еще не хотел брать ее в свои лапы. Но все же с каждой секундой ее прекрасное юное лицо превращалось в обезображенную рожу оплавленной пластмассовой куклы. Одежда съеживалась и липла к телу, красневшему сильнее и сильнее, и переходящему к более темным оттенкам. Когда время вновь ускорилось, она полыхнула, как легкая спичка. Адам позабыл про дом и стал прыгать вокруг нее, осыпая землей и не давая телу сгореть. Но земля не тушила пламя. Он и сам стоял в огне, но не ощущал ничего, кроме того, что он бессилен перед происходящим. И тогда он понял, что Клара никогда не появится перед ним вновь. Даже в самую ненастную погоду темной ночью ему не придется ждать ее визита. Он безвозвратно отправил ее в забвенье. Адам вдруг подумал, что, возможно, это и его конец тоже. Самый настоящий, последний. Сейчас только запылают полы его плаща, и пиши пропало - он тоже наконец-то исчезнет... Если бы.
Ударил ливень: холодный, с порывистым ветром, зверски сильный - какой хлестал неделями назад. Адам встал между тел, каждое из которых лишь смутно напоминало тех людей, которые ходили по этой земле. Он с паникой наблюдал, как разваливается каркас его обветшалого дома, плавятся резиновые подошвы ее ботинок, и как милосердно обходит огонь его собственный скелет. Он и не успел отследить все происходящее, как оказался совершенно один, посреди голого чернеющего пятна в самой чаще леса, под проливным дождем и громом молний, рассекающих небо ядовитыми зигзагами. Слишком быстро все изменилось, - буквально за миг - и он еще не понимал, что ждет его потом. Но уже сейчас Адам знал, что будет зол на себя еще сильнее, чем прежде. Гораздо сильнее. Ведь он остался совершенно один, без крыши над головой, без свидетелей его существования. Добавился лишь дополнительный груз ее смерти, отягощающий еще не совсем настойчиво, и все же теребящий его мысли. Она все еще лежала перед ним. Раньше он сутками наблюдал сквозь мутное стекло окна в своей комнате неприметную черную фигурку скелета в лохмотьях, болтающуюся возле толстого и лохматого от молодых веток дерева. Его завораживала парадоксальностью того, что он видит. Это был он. Он смотрел на себя. Клара же была мертва окончательно, и потому ее обожжённый и вымокший от ливня труп был более естественен. Он, как и фигурка на дереве, стал совсем отвратителен, но в отличие от первой лишь отталкивал его взгляд. И все же он не мог не смотреть на нее - глаза сами искали ее испорченное тело. Как казалось сперва - самый обыкновенный труп. Но это была она, и оттого он не мог не смотреть. «Это я убил ее».
Возможно, Бог услышал последние слова Клары, или некоторые из них. А именно те, что молили о мести. И возможно, он бы помог ей, но разве Господь помогает в таких вещах? Как бы то ни было, до костей Адама огонь так и не добрался. Он не был уничтожен, а так же остался на этой земле, навечно запечатанный в своих сожалениях. Когда горели ее останки, и огонь еще не потух, его залихорадило от мысли, что он может быть освобожден. Почти как она. Но когда пламя потухло, и он снова почувствовал себя свинцово-тяжелым, притянутым к этому месту непреодолимой силой, ему стало невыносимо страшно. Он понял, что остался не иначе как для того, чтобы страдать - и осознание этого было паршивее всех на свете вещей. Тому, кто, возможно, услышал слова Клары, наверняка бы подумалось, что она обрадовалась бы таким его мыслям, и тому, что он остался заключенным в этом месте навеки. Злорадная улыбка взыграла бы на ее устах, если бы ей сообщили, что ему не дано уйти, как ей.