Разгрузились, потянулись с вещами по своим домам.
Машкин распустил гусеницы, вытащив злополучный палец и надеясь заменить два-три трака, заново стянуть их. Потом раздумал, оставив машину в разобранном виде, пошел домой, к ребятам. Надо Глорию устраивать, гостиницы тут нет.
Задувало, начиналась поземка, дело близилось к ночи. Нанук тоже вернулся. Упряжка его уже стояла у дома. Сам он суетился у крыльца, готовил собакам еду.
Варфоломей провожал Ноэ. У крыльца она что-то вытащила из рукавички и вложила ему в ладонь.
— Что это?
— Коготь того большого медведя. Барона.
— Зачем?
— По нашим обычаям, если хочешь, чтобы женщина была тебе верна, подари ей коготь медведя и клык… вот… так что, если захочешь взять меня в жены, тебе не надо думать о свадебном подарке для меня, — засмеялась она.
— И все заботы? — спросил он.
— Ага! — смеялась она.
— А клык?
— Сам вытащишь. Инструменты у вас есть. Вот и добывай. Медведя добыл, давай и его клык.
— Медведь не мой, наш.
— Все равно. «Наш» это значит «и мой тоже».
— Я подумаю, — засмеялся он.
— Думай! — ткнулась она носом в его шею и убежала в дом.
Он сунул коготь в карман и пошел к ребятам.
Пурга начиналась не на шутку.
— Ты где пропадал? — зашумел на Варю Ояр. — Смотри, что на улице! Теперь сиди, не высовывай носа!
— Пожалуй, последняя весенняя пурга, — заметил Христофор. — Весной тут каждая пурга обязательно последняя.
— Что же, будем зимовать, — довольно потирал у стола руки Чернов. Там уже дымился ужин. Ожидали Машкина. Потом решили начинать без него. Дело ясное, дело молодое — где-нибудь в гостях с Глорией. Так им и надо! А у нас зато нерпичья печень — Нанук принес, — нам больше достанется.
К третьему дню пурга начала стихать. Машкин и Винтер пошли в гараж подшаманить гидробазовский вездеход. Раскопав занесенную снегом дверь, они сняли щеколду — замка не было, как не было замков вообще на домах островитян, — зажгли свет, и их глазам представилась странная картина.
Все траки были разбросаны. Вторая гусеница, тоже разобранная, валялась на земле. Траки валялись как попало. Нигде ни одного соединительного стержня-пальца не было видно.
— Где пальцы? — спросил Винтер.
— Черт его знает…
— Ты разбирал?
— Что ты?! — удивился Машкин.
— А в запчастях есть?
— Ни одного!
— Вот так разули! Теперь ни с места…
— Видимо, так…
— А кто?! Кто?!
— Черт знает! Опять привидения. Никому больше эти пальцы не нужны. Могли бы фары унести — все же дефицит. А это зачем?
— Кому-то нужен твой вездеход… — осенило вдруг Ояра.
— Как? — не понял Машкин.
— Кому-то нужен твой вездеход неработающим, простаивающим… Понял? Видишь, лучше из строя вывести его нельзя. Просто и со вкусом, дешево и сердито.
— Мерзавцы! — сплюнул Машкин.
— Да нет, талантливые, скажем прямо, мерзавцы!
— Теперь мне ясно, кто стрелял по моим бочкам!
— Кто? — обрадовался Ояр.
— Они же!
— Кто они?
— Я разве знаю, — сник Машкин.
— Вот, брат, дела-а… Надо следователя вызывать… Звонить в райцентр. Пусть разбирается…
Глория вырядилась — Машкин ахнул. Золото в ушах, золото на шее, золото на груди, золото на пальцах, золотой браслет, золотые часы и золотой пояс, и много еще чего, чему Машкин не знал названия и видел впервые.
— Надеюсь, все это честным путем? — пошутил он.
— Представь себе, да, — улыбнулась она.
— Сними!
— Что?
— Все. Я испытываю отвращение к золотым побрякушкам, Лора. Сними — ты не новогодняя елка. Ты и так красивая. Ты красивее всех на острове. Красивее всех на советском северо-востоке. Красивее всех в Арктике. Красивее всех…
— Не надо…
— …а нацепила на себя столько, что можно на все это купить новый вездеход. Не позорь меня, сними. Что люди скажут? Надень свитер, брюки, короткие торбаза… Ну, можно оставить тоненькую цепочку. И кольца сними. Теперь будешь носить только одно, обручальное. Понятно?
— Понятно… — вздохнула она. — Еще до загса не дошла, а уже попала в домострой.
— Не нравится?
Она подошла к нему. Села рядом.
— Нравится. Будь всегда таким. А железки, что на мне, можешь взять и отдать на вездеход, если придется… мне не жалко. Просто я какая-то сегодня дурная. Волнуюсь, что ли? Ведь не первый же раз замужем…