Затем мне попадается что-то, чего я не узнаю. Это выглядит как какая-то единая, последовательная и незаконченная графическая новелла. Называется «Судья». Я пролистываю рисунки. Судя по всему, это об афроамериканском судье, который борется с преступным миром, как какой-то супергерой в коррумпированном городе, напоминающем Готэм.
Неожиданно у меня в голове проносится образ Хиро. Но не летящего в небе на механических журавлиных крыльях. Вместо этого я вижу его, противостоящего главе Nissan со своей идеей, которая, по его мнению, спасет жизни людям. Я вижу его, защищающего свою идею с руками, полными расчетов и документов.
С меня хватит.
Я больше не буду сломленным.
Сегодня здесь больше истории не умрут.
Страх покидает меня, как вытекающая кровь. Я быстро встаю и жду, пока перестанет кружиться голова. Потом забираю «Судью» и некоторые другие рисунки. Я забираю свои истории Марса Эдвардса и иду вниз на нетвердых ногах, чувствуя, как гравитация тянет мои внутренности к пяткам.
Судья Эдвардс сидит среди своих книг в кожаных переплетах, яростно печатая на ноутбуке. Он даже не ослабил галстука после возвращения из церкви.
Его глаза не отрываются от экрана, когда я появляюсь в проходе.
– Ты закончил?
– Я думаю, вам следует кое-что увидеть, ваша честь.
Он разворачивается в кресле ко мне.
– Я спросил, ты закончил?
Я протягиваю пачку бумаг с «Судьей» наверху.
– Сэр, Марс нарисовал это, и я думаю, вы должны взглянуть на рисунки, прежде чем я их выкину. Вы будете жалеть, если не посмотрите.
Он встает и нависает надо мной. Его лицо – грубая, раскаленная добела маска расплавленного гнева.
– Тергуд. Его зовут Тергуд. Это же имя у него на могиле. И как смеешь ты говорить мне о сожалении? – Он выплевывает слова, как яд, высосанный из раны от укуса змеи.
У меня перехватывает дыхание. Мне страшно и хочется развернуться и убежать. Но я не убегаю. Терять тебе нечего. Расскажи ему историю.
– Он ненавидел, когда его называли Тергуд. Он хотел, чтобы его звали Марс. И мы звали его Марсом, и он сам называл себя Марсом. И он нарисовал эту графическую новеллу. Я думаю, на это его вдохновили вы. Пожалуйста, сэр, позвольте рассказать…
– Заткнись. Заткни свой безответственный, убийственный рот.
Его холодная слюна брызжет на мое лицо. Он делает длинные, неровные вдохи носом.
– Сэр, я должен рассказать вам…
Он резко указывает пальцем на входную дверь, так, что у него трещит рукав рубашки.
– Убирайся. Сейчас же, пока я не решил отсудить у тебя и твоих родителей все до последнего цента.
– Нет. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Я пока не могу, ваша честь.
– Ты теперь официально незаконно вторгаешься в мою собственность. Уходи, или я выведу тебя силой, на что по закону имею право.
– Пока не выслушаете то, что я должен сказать, я не уйду.
Он делает быстрый шаг вперед, хватает меня за руку, в которой я сжимаю бумаги, и они разлетаются. Судья разворачивает меня так быстро, что я почти спотыкаюсь от неожиданного приступа головокружения, и только его железная хватка позволяет мне удержаться на ногах. Он почти поднимает меня над полом и толкает в сторону входа.
– Сэр, пожалуйста. Пожалуйста! Позвольте сделать настоящий день прощания. Позвольте рассказать о Марсе то, чего вы о нем не знали.
– Убирайся.
– Я могу вам о нем рассказать. Я могу рассказать о нем то, чего вы не знали. Он…
Вместо слов у меня вырывается крик боли – так сильно судья стискивает мое плечо.
Он протягивает свободную руку, рывком открывает внутреннюю дверь и толкает меня в стеклянную наружную. Он швыряет меня так точно, что я умудряюсь открыть защелку двери своим локтем, не разбив при этом стекло. Затем следует еще один сильный толчок и я, как петарда, вылетаю наружу.
Пролетев две ступеньки, я кувыркаюсь на цементе и оказываюсь лежащим на боку. Кожа с верхушки левого уха содрана. Каким-то образом мне удалось не зацепить раны, полученные при прошлом падении. Я лежу так достаточно долго и вижу, как судья Эдвардс с грохотом закрывает внешнюю дверь и так сильно хлопает внутренней, что внешняя снова открывается.
Я мучительно поднимаюсь. Кровь в нескольких местах пропитывает брюки. Я был в этом костюме на трех похоронах и в один из худших – и в физическом, и в психологическом, и в эмоциональном плане – дней в моей жизни. Мне следует его сжечь. Если, конечно, предположить, что я когда-нибудь получу назад пиджак.
Не оглядываясь, я хромаю к своей машине. Мертвые, но такие прекрасные листья, золотые, как дневное ноябрьское солнце, мерцающее между деревьями, крошатся под ногами.