Моя мама смотрит на него с неожиданной симпатией. Я всем своим видом словно говорю ей: «Это возможность, которую я должен использовать». «Если ты так хочешь, дорогой», – безмолвно отвечает она.
– Тебе выбирать, Карвер, – говорит мой отец. – Ты не обязан идти.
– Я хочу рассказать ему о Марсе, – объясняю я. – Я знаю о нем то, чего судья Эдвардс не знает.
Родители обмениваются настороженными взглядами, но продолжают молчать.
– Это важно, – продолжаю я. – Что если бы кто-то хотел рассказать вам обо мне?
Они отступают и обмениваются рукопожатиями с судьей Эдвардсом.
Мы вдвоем уходим и сидим некоторое время в его машине. Адреналин, который я получил, когда увидел его подходящим к нашей двери, мало-помалу испаряется.
– Возможно, тебя обрадует то, что все мои идеи на сегодня исчерпаны. Так что я открыт для твоих предложений, – резюмирует судья Эдвардс.
Он выглядит так, будто не отказался бы от чего-нибудь сладкого и питательного. Во всяком случае я бы точно не отказался.
– Вам нравятся молочные коктейли, ваша честь?
– Давай обойдемся без «ваша честь» на сегодня. И да, нравятся.
– Арахисовое масло и банан? А что не так с шоколадом и ванилью?
– Вместо него можно было бы заказать острый тыквенный, – говорю я.
Судья Эдвардс фыркает.
– Еще хуже.
– Ореховое масло и банан – этот коктейль был у Марса любимым. Вам тоже может понравиться.
– Все им надо усложнять, – ворчит судья Эдвардс и делает глоток. – Неплохо. – Он делает еще один, поднимая стакан так, будто хочет произнести тост. – Ладно. Лучше чем неплохо. Я понимаю, чем это понравилось Марсу. – Каждый раз, называя сына так, он запинается.
Я вглядываюсь в парк от стола для пикников, за которым мы сидим, но не вижу ни одной белки. Я объясняю правила беличье родео судье Эдвардсу.
Он усмехается и качает головой.
– Боже мой. Прадед Марса маршировал вместе с Мартином Лютером Кингом-младшим, чтобы его правнук мог безнаказанно бегать за белками по Сентенниал-парку. Если это не прогресс…
Я впервые улыбаюсь за сегодняшний день.
– Он думал, что именно это вы и скажете.
Проблеск улыбки быстро пропадает с лица судьи Эдвардса. Он делает еще один глоток и мгновение им наслаждается, глядя во тьму.
– Я уверен, Марс считал, что я к нему строг.
– Считал.
– Я и был к нему строг. Это правда. Но пойми, у молодых чернокожих мужчин в этой стране нет права на ошибку. Я должен был его этому научить. Я должен был его научить тому, что он может быть сыном судьи, но если поведет себя так же, как молодые белые мужчины – так же, как ведут себя его друзья, – то и отношение будет более суровым. Люди, полиция – они не увидят сына судьи. Они не увидят парня, который много работал и почти всегда был на верном пути. Они увидят еще одного «малолетнего хулигана» – термин дня для всех молодых чернокожих парней в определенных кругах. Они перероют все и найдут каждую фотографию, где он носит слишком просторную одежду или показывает средний палец на камеру, или ведет себя как нормальный неугомонный молодой человек. И это все может кому-либо понадобиться, чтобы доказать – он получил то, что заслужил. Хочешь знать, почему я попросил окружного прокурора бросить это дело? Вовсе не потому, что я хотел стать твоим новым лучшим другом. И уж определенно не потому, что считаю тебя невиновным.
Мне одновременно очень хочется и очень не хочется узнать, что он имеет в виду.
– Я скажу тебе, почему. – Он начинает говорить еще до того, как я могу ответить. – Я не хотел предавать сына суду о его собственной смерти. Именно это бы и произошло.
– Я бы не стал… – Мой голос ослаб.
– Ты бы не стал что? Пытаться переложить вину на него? Чтобы спасти себя от последствий?
– Нет.
– Это ты сейчас так говоришь. Но у благородства есть занятное свойство испаряться, когда поднимается мерзкая голова ответственности. К тому же это не от тебя бы зависело. Не совсем от тебя. Все решал бы Кранц. А я очень хорошо знаю Джимми Кранца. Нет, я поступил так, чтобы защитить своего сына. Сделал это для него, а не для тебя.
Я начинаю сдуваться изнутри. Возможно, это была плохая идея.
Судья Эдвардс мешает соломинкой свой коктейль. Что-то в этом жесте меня расслабляет.
– В любом случае мы здесь не из-за этого. Дело в том, что я никогда не позволял себе забыть, что должен быть жестким с Марсом – иначе мир может оказаться еще жестче. Я вижу это в суде каждый день.