Волна адреналина достигает пика и начинает спадать. Я чувствую себя достаточно смелым, чтобы продолжать двигаться на потенциально опасную территорию. Я примеряю роль доктора Мендеса для бедняков.
– Вы поэтому хотели, чтобы я выбросил его картины? Чтобы забыть?
Он беспокойно двигается и смотрит на ноги.
– Я никогда не понимал картин. Это был не мой выбор – отправить его в школу искусств. Но когда мы с его матерью развелись, я получил опеку, а она – право выбора школы, в которую он пойдет. Я думал, он пошел в школу искусств назло мне.
– Это не так. Он любил рисовать.
– Теперь я это вижу.
– Поэтому мы здесь.
– Да.
– Он когда-нибудь показывал вам свои работы при жизни?
– Никогда.
Мы делаем по глотку наших коктейлей.
– Я уверен, что отреагировал бы плохо. – Говорит судья Эдвардс. – А он, как мне кажется, хотел мне угодить.
– Чувак, пошли, – уговариваю я. – Вдвоем веселее.
– Бро, – отвечает Марс, – я же тебе говорил. Сегодня я рисую. Мне надо работать.
– Пойдем.
– Нет.
– Чувак.
– Чувак… Ты думаешь, я смогу чего-то добиться, если не буду работать до изнеможения? Думаешь, я единственный человек, который хочет писать и иллюстрировать комиксы? А кроме того, чернокожим надо для всего работать вдвое больше.
– Тебе определенно надо работать вдвое больше, чтобы цеплять девчонок.
– О, окей. Окей. Я все понял, юморист.
– Марс, всего одна ночь.
– Одна ночь ведет к двум. Две к трем. Три к…
– Четырем?
– К сотне.
– Ты сейчас говоришь, как твой тиран-отец.
– Это не от него. Это все мое.
– Он был бы впечатлен.
– Серьезно, могу я тебе кое-что сказать?
– Конечно.
– Мне плевать на то, какое впечатление мои рисунки произведут на отца.
– Серьезно?
– Да, мужик. Он никогда не поймет того, чем я занимаюсь. Так зачем мне рвать свой зад, пытаясь его впечатлить?
– Ага… Я имею в виду, логично, наверное.
– Я расскажу тебе, что собираюсь сделать. Я собираюсь взять всю эту рабочую этику, о которой он постоянно твердит, и влить ее в то, чем люблю заниматься. И я сделаю это так, что в один прекрасный день у него не останется другого выбора, кроме как оказаться под впечатлением. Но я не пытаюсь это делать ради его одобрения.
– Значит, вот из-за чего ты не пойдешь со мной играть.
– Именно.
– Но вдвоем куда веселее.
– Бро, серьезно?
– На самом деле Марс об этом не волновался, – говорю я.
– О чем? О моей плохой реакции на его работу?
– О том, чтобы вас впечатлить.
Лицо судьи Эдвардса приобретает выражение приближающегося шторма.
– Вот как?
Я сильно сглатываю, вспоминая суровые испытания дня без особого желания снова пережить что-либо подобное, особенно по части «навлечь на себя гнев». Но я все равно иду дальше.
– Он был довольно решителен в том, чтобы взять все, чему вы его научили, и пойти своей дорогой. Он…не собирался прожить свою жизнь ради вашего одобрения. Он хотел прожить ее для себя.
– Ты сделал такой вывод?
– Он сам мне сказал.
– Вот так?
– Вот так.
Судья Эдвардс ставит свой коктейль на стол, кладет локти на колени, скрещивает ладони и смотрит на них, хмуря брови и перекатывая желваки. Он быстро моргает и вытирает глаза, потом кашляет, прочищая горло. Когда он начинает говорить, голос у него хриплый от слез.
– Я рад это услышать. Каждый отец хочет, чтобы его сын желал отцовского одобрения. Но меня радует его отвага.
– Очевидно, он вами восхищался. Вы видели это в «Судье».
Он немного выпрямляется.
– Это было что-то, не так ли? Сколько же сил он в него вложил. Я очень им горжусь. Я очень горжусь, что он мой сын. Я пытался быть для него хорошим отцом.
– Могу сказать, что он все это знал.
Мы сильнее запахиваем свои пальто, так как ветер дует с севера, неся с собой мшистый запах мокрых листьев и дождя.
– Это одно из того, чем вы, парни, занимались? – спрашивает судья Эдвардс.
– Частенько да.
– Просто гуляли вместе и разговаривали о жизни и о многом другом?
– Ага.
– Мы, должно быть, из ума выжили, чтобы сидеть и пить молочные коктейли среди ночи в ноябре за столом для пикника, – бормочет судья Эдвардс.
– Можем пойти, если хотите.
Судья Эдвардс глубоко вздыхает и закрывает глаза.
– Нет. Тут хорошо. Прохладно. Чисто. Все равно что плеснуть воды в лицо утром. – Он прерывается, начинает что-то говорить и снова останавливается. Начинает. Останавливается. Потом, наконец, решается. – Я расскажу тебе, о чем иногда мечтаю.
Я молчу и слушаю.
– Не могу поверить, что я говорю об этом вслух.
Я слушаю.
– Когда сын был совсем ребенком, я держал его на коленях и с удивлением прикасался к его рукам. Смотрел на линии на его ладонях. Я сравнивал его пальцы со своими. Чудо в его идеальной, крохотной форме. Я бы хотел… – Он останавливается и смотрит в сторону, быстро моргая. Я вижу, как он пытается сдержать слезы. Снимает кепку, потирает затылок и возвращает кепку на голову. – Я бы хотел сделать это еще раз. Если бы я мог посадить своего сына на колени и провести по линиям на его руках еще хоть один раз. Мой малыш… У него были талантливые руки.