Мне стало легче. Не так, как если бы скинул с плеч тяжелый рюкзак, а так, словно ненадолго очистился от отравлявшего мою душу яда. Я ощущаю пустоту и безразличие.
Когда мы выходим на улицу, над нами висит зеленовато-серое небо и в воздухе чувствуется необузданная сила, предвещая надвигающийся шторм. Теплый ветер овевает наши лица, издалека до нас доносится металлическое позвякивание петель, которыми флаг крепится к флагштоку.
Мы усаживаемся в машину, и я, не понимая почему, вдруг начинаю рыдать. Джорджия ни о чем меня не спрашивает. Возможно, всему виной тот тоскливый металлический звук. А может, все дело в чувстве облегчения. Возможно, мне было полезно поговорить с кем-то, кто меня не осуждал. Возможно, в горе не нужна причина для слез. Открытый сезон рыданий. Шведский стол больших слез.
Джорджия стискивает мою ладонь.
– Эй.
– Эй. – Я вытираю глаза. – Нам надо заехать в аптеку за лекарством.
– Ты очень смелый, раз согласился принять помощь.
Я шумно выдыхаю.
– Вовсе нет. Я все время думаю о тюрьме. И паршиво себя чувствую, постоянно испытывая страх, тоску и угрызения совести.
– Я знаю. Но тебе станет легче. Выполняй все, что скажет доктор Мендес. Будь с ним откровенным. И принимай лекарство.
Надеюсь, что она права. Возможно, доктор Мендес поможет мне справиться с горем, но как насчет чувства вины? Если только у него не найдется машины времени. И уж точно он не сможет вытащить меня из тюрьмы.
Джорджия везет меня домой, и по пути мы заезжаем в аптеку «Уолгринс». Я лишил себя уже второго первого учебного дня, точнее, его половины, на последнем курсе учебы.
Когда мы возвращаемся домой, буря все еще так и не началась. Небо нависло над землей, словно огромная кувалда на изношенном шнуре.
Глава 17
Блейк, Марс, Эли и я сидели на последних двух рядах в аудитории мистера Маккалоха, который вел историю западной цивилизации. Это был единственный наш общий урок. И тому, кто свел нас вместе на одном- единственном занятии, следовало дать пинка под зад. Мистер Маккалох, будь благословенна его душа, был чрезвычайно положительным и искренним человеком, лишенным чувства юмора. Он изо всех сил старался ответить на любой, даже самый дурацкий вопрос. И вот мы по очереди задавали невероятно нелепые и глупые вопросы, пытаясь помешать ему, чтобы хоть как-то убить учебное время и при этом не заснуть.
Устраивали ли жители Месопотамии подушечные сражения с применением щекотки?
Называли ли Александра Великого Александром Классным или Александром Супервеликолепным, пока он не заткнул себе за ремень еще несколько побед? (И кстати, носил ли он ремни?)
Натягивали ли монголы трусы на уши представителям тех народов, которые порабощали?
Стал бы Наполеон тащиться от мотороллеров?
И еще много чего в таком же духе.
Итак, мы с Марсом сидим рядом, а Блейк и Эли прямо перед нами. Мистер Маккалох продолжает скучно вещать про викингов, а они быстро оборачиваются и мы шепчемся.
– Твоя очередь, Блэйд, – говорит Эли.
– Ты уверен? Я думал, что сейчас очередь Марса.
– Нет, ты что, забыл? Я спросил, были ли ванные в пирамидах.
– Да, точно, – поддерживает Блейк. – Твоя очередь, Блэйд.
– Ладно, подождите. Дайте немного подумать.
Проходит несколько секунд.
– Главное, не передумай, – предупреждает Блейк.
– Все, готов, – шепчу я.
И поднимаю руку.
Мистер Маккалох смотрит на меня поверх очков.
– Карвер?
– А стали бы викинги носить джинсовые шорты?
Блейк, Марс и Эли заходятся в беззвучном хохоте. Едва переводя дух, они роняют головы на парты, их плечи сотрясаются.
Мистер Маккалох откашливается.
– Ну… гм… это интересный вопрос. Часто, гм, бывает любопытно поразмышлять, как древние люди могли бы применять современные технологии. Викинги, гм, изготавливали одежду из льна, и из-за нехватки ресурсов и сложности изготовления одежды… – Он продолжает говорить без умолку. А в заключение все-таки выдает, что викинги, скорее всего, стали бы носить джинсовые шорты, по крайней мере летом, поскольку предпочитали функциональную и прочную одежду, которая не стесняла движений во время сельскохозяйственных работ, в морских путешествиях и сражениях.
Но я его уже не слушаю. Я с удовольствием наблюдаю, как хохочут мои друзья. И нас совершенно не интересуют последствия наших поступков.
Погрузиться в воспоминания подобного рода значило бы навлечь на свою голову еще больше неприятностей при попытке во второй раз попасть в академию. Но я, по крайней мере, не стою перед входом, предаваясь размышлениям, а опускаю голову и быстро вхожу в холл, стараясь не смотреть на улыбающиеся лица Блейка, Эли и Марса, словно умоляющие меня – всех нас – не забывать их. Кое-кто из встретившихся мне по пути в кафе студентов робко кивает и улыбается мне, но большинство отводят глаза.